Драмы и комедии

Г у д о в и ч. Ну уж и облегчение!

Б р о н я. Вы себе шутите, а я свою задачу знаю. Меня и тетя перед смертью об этом просила.

Г у д о в и ч. Покойница знала, кого просила. Да только мне неловко. Я и так у тебя на шее сижу: твой хлеб ем и в твоем доме живу.

Б р о н я. Как вам не стыдно, Павел Андреевич! Вы меня просто обижаете. Или вы меня за чужую считаете?

Г у д о в и ч. Тише! Молчу, молчу.

Входит Ш к у р а н к о в.

Ш к у р а н к о в. Здравствуйте, Павел Андреевич!

Г у д о в и ч (откладывает скрипку) . Здравствуйте, Антон Евдокимович!

Б р о н я выходит.

Ш к у р а н к о в. Что это вас нигде не видно? Я думал, не захворал ли?

Г у д о в и ч. Да вот, работаю помаленьку.

Ш к у р а н к о в. Заказ получили?

Г у д о в и ч. Какой там заказ! Хочу восстановить свою оперу.

Ш к у р а н к о в. «Счастливую долю»?

Г у д о в и ч. Свою «Счастливую долю», которую фашист загубил.

Ш к у р а н к о в. «Счастливая доля»… Не слишком ли иронически это звучит сегодня?

Г у д о в и ч. Даже дерзко, если хотите. Несчастный нищий, потерявший все на свете, отваживается жить своей «Счастливой долей». Разве это не нахальство? А как хорошо, что есть такой уголок, куда не дотянутся грязные руки оккупантов! Это мои творческие мечты. Тут я полный хозяин. Могу делать хороших людей счастливыми, сколько захочу, могу благословлять все честное, благородное, могу проклинать звериное и подлое. И даже сам паршивый Гитлер ничего со мной не поделает.

Ш к у р а н к о в. Простите, Павел Андреевич, но все это самообман, детская забава, которая не имеет никакого практического значения. Счастливой-то доли все-таки нет.

Г у д о в и ч. Была. И будет. Она еще будет.

Ш к у р а н к о в. Будет, когда нас не станет.

Г у д о в и ч. А это не важно. Я в это верю, значит, я заранее, уже сегодня, переживаю эту счастливую долю в своих творческих мечтах. Я ею живу. Она — эта вера — спасает меня от отчаяния, дает мне силу и мужество быть человеком.

Ш к у р а н к о в. Это опять-таки все только мечты. Я думаю, что нам с вами пора стать на реальную почву и более четко определить линию своего поведения.

Г у д о в и ч. Вот в этом вы правы — ближе к жизни. Мы со своими мечтами слишком замкнулись в своей скорлупе. Народ не только мечтает, но и борется. И мы должны ему помочь чем можем. Я уже и сам об этом думал.

Ш к у р а н к о в. Вы меня не так поняли, Павел Андреевич. Я совсем не собираюсь идти в партизаны. Боже меня сохрани! Несерьезно это все.

Г у д о в и ч. Что несерьезно?

Ш к у р а н к о в. Да вот эта игра в партизанскую войну. Разве можно что-нибудь поделать против такой силы? Ну, убьют сотню-другую фашистов, разве это решит судьбу войны? Ведь вот где оказались уже: к Грозному подходят. Сталинград не сегодня-завтра будет у них. И нет такой силы, которая могла бы их остановить.

Г у д о в и ч. Такая сила есть.

Ш к у р а н к о в. Где она?

Г у д о в и ч. В народе, в Советском государстве.

Ш к у р а н к о в. По-видимому, мы с вами переоценили мощь Советского государства. Не вижу, Павел Андреевич, никакой силы.

Г у д о в и ч. Должно быть, не через те очки вы смотрите, Антон Евдокимович, если не видите.

Ш к у р а н к о в. Через какие же очки я, по-вашему, гляжу?

Г у д о в и ч. Не через берлинские ли начинаете смотреть?..

Ш к у р а н к о в. А мы давайте скинем очки: я — берлинские, которые вы мне приписываете, а вы — московские, и давайте взглянем на вещи трезво. Ну, где эта сила, покажите мне ее?

Г у д о в и ч. Кто потерял способность видеть, тому не покажешь.

Ш к у р а н к о в. Напрасно вы меня, Павел Андреевич, Берлином попрекаете. Я, кажется, никуда не лез, воздерживался от каких бы то ни было политических тем, писал невинные вещи. Но это уже становится опасным. Нас начинают обвинять в саботаже. Это до добра не доведет.

Г у д о в и ч. В наших условиях опасно быть честным человеком Значит — долой совесть?

Ш к у р а н к о в. Ну, и против рожна тоже не попрешь Хочешь не хочешь, а приходится считаться с реальной обстановкой.

Г у д о в и ч. И это говорит тот самый композитор Шкуранков, которого прославил советский народ?

Ш к у р а н к о в. И не зря: я все-таки кое-что сделал для народа.

Г у д о в и ч. Вы кое-что делали тогда, в спокойные времена, когда вам это ничего не стоило. А теперь, когда народ в беде, вы готовы отречься от него. А именно теперь ему нужен ваш голос протеста.

Ш к у р а н к о в. Какой протест? О чем вы говорите, Павел Андреевич? Это ненужное и опасное донкихотство. Никому оно не поможет, а нас погубит. Исход борьбы уже предрешен.