Александр Мишарин - Серебряная свадьба

О т е ц. Я по-о-остроил инсти-и-итуты, у ме-еня со-отни учеников, мо-о-ой труд зна-а-ает весь мир. За-а-апомни это, мой ма-а-альчик. Мне про-о-отивна моя сла-а-абость, но мозг мой жив. Жив. И у меня еще есть две идеи, и я не умру, пока их не… не… осуществлю. Вы-ы-ы-говорил. А что есть у тебя?

М а к с и м. Ты мог бы все это сказать и раньше. Теперь у меня совсем уже нет времени. Я еду. (Пошел, остановился. Задумчиво.) Наверно, я просто добился того, что хотел. А ты знаешь, что у нас разные задачи в жизни и живем мы в ней по разным законам. (Не сразу.) И ты в этом тоже виноват. Я сейчас позову Лину, она даст тебе завтрак. (Уходит.)

Некоторое время Отец Максима один. Лицо его спокойно, трудно понять, что происходит сейчас в его душе. Но это лицо решительного, сильного человека, который привык думать о своей профессии в любое время и в любом состоянии. Он вынимает книжку и что-то записывает в ней, потом пытается приподняться в кресле, это ему удается не сразу, но наконец он встает, выпрямляется и некоторое время стоит, собрав все силы. В этом его положении есть что-то значительное, какая-то высшая собранность, сгруппированность человека, привыкшего быть в таком состоянии всю жизнь. Потом он как бы отпускает в себе напряжение и спокойно садится в кресло. Очевидно, он услышал шаги Л и н ы, которая в этот момент входит на сцену.

Л и н а. Я принесла завтрак.

О т е ц. А вы-ы по-пре-е-ежнему боитесь меня? Изви-и-ините, это, конечно… не… утре-е-енний вопрос.

Л и н а. Я привыкла.

О т е ц. Ко мне?

Л и н а. Ко всему. (Подает Отцу салфетку и хочет помочь ему.)

О т е ц. Не-е надо. (Повторяет.) Не надо.

Л и н а. Я, конечно, не имею права. Но вы напрасно ругаете Максима.

О т е ц. Это не-е-е точно. Просто вы-ы-ырастил врага всему, че-е-ему я по-о-оклонялся в жизни. Хотя сам этого не по-о-стиг, вернее, по-о-оздно по-о-онял, что без этого нельзя прожить.

Л и н а. Я понимаю.

О т е ц (внимательно смотрит на нее) . Слушайте меня внимательно, Лина. Человек, взросле-ея, переходит от непосредственных форм связей, сужая их к опосредствованным. Эти опосредствованные формы… я бы назвал их иллю-юзиями, есть способ утверждения челове-ека на земле. Спо-особ служения обществу. Это высшая форма проявления ли-ичности. В тандеме этих двух систем — семьи, где-е мужчина является главой, и обще-ества, где он пытается приобрести вла-асть в отдельной отрасли… а иногда, как, например, поли-итики, и государственное господство, и в этом тандеме и проявляется сегодня личность. Нарушения многообразны. Например, человек не является хо-озяином в семье, но жесто-ок и напорист в общественной деятельности, наоборот — человек терпит поражение в обществе и ста-ановится тираном в семье. Все эти ва-арианты могут быть вычислены, как варианты квадрата. Важно по-онять, что типично в наше время, что ти-ипично для вашего возраста. Слушайте, Ли-ина, внима-ательно. В моем возрасте, как правило, ослабевают иллюзии и усиливаются связи внутри семьи… Но это относится к моему возрасту, но, к со-ожалению, не ко мне. А у вас, молодых, нао-оборот. Ради служения и иллюзий своего служения обществу легко разру-ушается семья… га-аснет. А что такое служение, стремление к власти — без оснащенности душевных связей, без любви и то-очного эмоционального представления, для че-его будет использована власть? Общество обычно отбрасывает таких людей — слишком напористых, опасных и не-егибких, общество, которое мало обе-еспокоено системой глубоких отношений внутри себя, оно опасно. Общество по-остроено по своему цензу связей, своему уровню любви людей друг к другу, и е-если этот уровень не высок, то общество обречено и воинственно. Таково было фашистское общество, там было много вообще энергичных людей, там был мелкий, пре-еступный урове-ень представления о том, как может и должен лю-юбить чело-овек. Но я-то знаю, всегда е-есть, всегда су-уществуют люди, которы-ые уровнем своей лю-юбви и характера защищают и до-обиваются признания непреходящей ценности вну-утри общества и в челове-еческих отноше-ениях. И тем са-амым двигают мир. Та-акова, напри-имер, была Антигона. Ты по-омнишь ее, Лина?

Л и н а (так же тихо, почти равнодушно) . Я помню.

О т е ц. Зачем вы хо-о-одите в це-е-ерковь?

Л и н а. Я верю. Я стала верить. Вы боитесь смерти?

О т е ц. Это не-е точно. Я боюсь, что о-она придет раньше, чем я за-акончу свои дела на земле. Есть ка-акое-то соответствие ме-ежду те-ем, что ты-ы обязан, точнее, можешь, точнее, что е-есть в тебе передать человечеству, и смертью. Я пре-едставляю, как я устану, когда я доделаю свои оставшиеся два дела. А уме-ереть спокойно — это зна-ачит очень устать. Очень. Арабы го-оворят: «Ко-огда дом построен, пора умирать».