Ларс Нурен - Пьесы

МОД.О господи. Ну вот. (Короткая пауза.) Я сегодня не видела Мохаммеда. А ты?

СОФИЯ.Он вегетарианец. Я тоже.

МОД.Ты его видела?

СОФИЯ.Нет.

МОД.Интересно, где он. Может, его снова положили в 7а? Да? А я нет. Я вообще ем все подряд. Как бы я себя ни чувствовала. (Короткая пауза.) Как приятно пахнет сандалом. (Пауза.) Что это пахнет? (Короткая пауза.) Тут что-то пахнет. (Небольшая пауза.) Тут что-то пахнет сандалом. (Короткая пауза.) Не пойму, что это пахнет. (Оглядывается по сторонам, смотрит на щетку, которую держит в правой руке, поднимает и нюхает ее.)

СОФИЯ.Когда ешь мясо, то, пока от него не очистишься, оно будет гнить в кишках семьдесят восемь часов.

МОД.Это волосы в щетке немного пахнут… Наверное, у меня был какой-то шампунь, который пах сандалом. Когда же это было? (Небольшая пауза.) Давно, наверное. Нет, не помню. Нет, я всегда ем, и когда у меня депрессняк, и когда мне… грустно. Я всегда могу есть, неважно, как я себя чувствую. А Петер, мой сынок, — я же рассказывала про него, да? — ему двадцать, он учится на повара, вообще-то уже выучился. Он сейчас в Италии, в Умбрии, практикуется в одном ресторанчике в какой-то горной деревушке, там вообще почти никто не живет, но по вечерам там все равно полно народу, в основном семьи приходят, сидят там и едят, он поехал, чтобы побольше узнать о разных продуктах… Я говорила с ним на прошлой неделе, у них там было 40 градусов жары, и он сказал, мама, мол, продукты здесь, с которыми я работаю, просто представить себе невозможно, совершенно невероятно, он был просто на верху блаженства. И все зовут его в гости. Он там уже месяц, скоро домой — через несколько недель. Он хочет открыть где-нибудь небольшой ресторан, кабачок, но сначала он должен отслужить в армии, хотя он просил отсрочку, но ему не дали. Это же просто ужас какой-то, столько народу косит от армии, и куча же таких, кто хочет служить, безработных например, и которым это нравится к тому же, а у него — и работа есть, к тому же он хочет открыть свой ресторан, создать новые рабочие места для других, теперь-то, когда работы нигде почти нет, и вот именно он должен идти в армию. Он говорит, что тогда потеряет несколько лет. Это же как музыкант, он должен каждый день упражняться на своем инструменте, чтобы чего-нибудь добиться, а вместо этого он будет стоять там и объяснять семи салагам, как приготовить гороховый суп на двести человек, которым вообще плевать, чем набить животы… Но он говорит, что заплатит кому-то пятьсот крон, и его освободят, это какая-то женщина, которая сидит там в призывной комиссии, и если он даст ей пятьсот крон, то она освободит его и вычеркнет из списков, но я говорю, я не понимаю, как такое возможно, тебя же уже внесли, а он говорит: мама, тебе совершенно не обязательно это понимать, потому что это, видимо, проще простого.

СОФИЯ.Мы едим так много консервов и полуфабрикатов, что трупы теперь разлагаются гораздо дольше, чем раньше… в два раза дольше.

МОД.Конечно, у меня депрессия. Мне пятьдесят два, ни работы, ни будущего, да и прошлого у меня тоже нет, образования нет, в любую минуту накроет климакс, и вешу я как минимум на пятьдесят килограммов больше, чем надо, и это меня все еще беспокоит, к тому же я одна воспитала Петера. А теперь ему надо и о собственной жизни подумать. (Веселым голосом.)

Я никогда не была счастлива… хотя кто сейчас счастлив? Не знаю почему, ведь мои родители были вполне нормальные, нормальные до ненормальности. (Смеется.) Я не могу свалить все на то, что у меня все было, как у Анн-Мари или Биргит, которых в детстве… ну, ты знаешь… Родители Анн-Мари явно измывались над ней, оба, мамаша тоже… При этом она иногда ездит домой на выходные. Ее несколько раз клали сюда. Еще она говорит, что лежала в Бекомберге, правда, я ее там не видела. Я, конечно, не знаю, хочет она этого или нет, только всякий раз, когда она возвращается, она еще тише и печальнее, чем до отъезда, значит, что-то там не так, но она же взрослый человек, вполне могла бы решать за себя. Они живут в Упсале, преподают в старших классах или в университете, не помню. Он, кажется, преподает религиоведение, наверное, он уже на пенсии… а она какой-то язык. Они довольно странные, оба, никогда не слышно, о чем они говорят, они сидят там в палате и говорят друг с другом, как бы себе под нос, никогда не слышно, о чем, и они вообще не говорят с Анн-Мари, а потом, перед тем как уходить, она, мамаша ее, перепаковывает сумку, ну и всякое такое, не знаю… Что-то в этом есть жутковатое. И с Биргит тоже такое случилось, давно, в детстве. Ей кажется, было четыре, кастрировать бы их всех за это. Это Эрика мне рассказала. Так что со мной ничего такого не было, слава богу… насколько я знаю… Так что свалить на это я не могу. И все равно я какая-то развалюха. Видно, гормональное. На меня просто что-то находит раз в два года примерно и продолжается несколько месяцев, хотя мне кажется, что это усиливается, вернее, растягивается затягивается, мне все сложнее выкарабкиваться, с каждым разом все хуже, я вообще не понимаю, что я делаю. Я в каком-то полнейшем изнеможении… даже не могу заставить себя одеться, а новую одежду я себе уже лет пять не покупала, вот это мне подарил Петер. Но надо как-то взять себя в руки… Дождь пошел. Пошел?