Сергей Соловьев - Собрание Стихотворений

Пытки: колеса, ножи, железные лапы, стругала,
Плоть терзая твою?» — «Ничто, ты знаешь, Хрисилла:
Мы уневестились обе Христу — Жениху» — «Для чего же
Негой желанья твои так часто подернуты очи?
Томно раскрыты уста? Сестра, ты молишься мало,
Дьявол тебя посещает». — «Бессильны пост и молитва».

Грешное тело терзай, бичуй, Христовому телу
Сораспинаясь». — И, крепко обнявши Анастасию,
Арфу другою рукой подняла Хрисилла, и звуки,
Память о рае блаженном будившие, нежно запели.
Розовый солнечный сад зацветал далёко над морем.
Там, в прозрачном дыму золотые вставали колонны,
Синие дымы бежали с кадильниц, и храм многостолпный
Таял в багряных парах. И всё смесилось. Угасло.
Бледной лампадой луна всплыла над темной пучиной.
Плесенью пахло сырой из сада. Луна через листья
Сеяла матовый блеск. Дерева молчали без ветра.
«Где ты, Анастасия? — раздался голос. Фалоя
Снизу кричала. — Поди перед сном прогуляться немного.
Завтра сбор винограда. Чуть свет подыматься велела
Мать игуменья». В сумрак древесный Анастасия
Робко взглянула. Как будто ночь сырые объятья
Ей простирала оттуда, дыша гнилыми плодами,
Цепко лаская ее тяжелыми ветками. В мраке,
Спрятаны сорной травою, резко белели черепья
Статуй разбитых. Когда игуменья старица Софья
Здесь монастырь учреждала, нашла в саду кипарисном
Мраморных много кумиров; тут были: и фавн козлоногий,
С легкой цевницей, и нимфы, белевшие девственным роем;
Та уклонялася телом нагим от объятий сатира,
Та под свирель пастуха плясала на злачной поляне,
Та с белорунной козою играла, упавши под древом.
Там Афродита белела со свитой божественных граций;
Падали тяжко на мрамор синие гроздья. И с луком,
В легком плаще откидном, красою блистающий Делий
Мчался как ветер, гонясь за стыдливорумяною Дафной.
Тотчас велела игуменья мерзких богов изваянья
Все перебить и места, на которых стояли кумиры,
После молитв, окропит обильно святою водою.
Мохом теперь черепки зарастали, но всё же возможно
Было порой различить кусок божественной груди,
Пышных осколок кудрей, половину разбитой цевницы,
С мраморным пальцем и ногу, плющом перевитую гибким.
Анастасия хотела идти к синекудрой Фалое,
Но, улыбаясь, Хрисилла на плечи ей тонкие руки
Вдруг положила и тихо сказала: «адские бесы,
Жившие в статуях мраморных, пользуясь тишью и мраком,
Могут возникнуть теперь и навесть на тебя наважденье.
Много осталось от них черепьев: нечистая сила,
Верно, гнездится в осколках. Сберем их завтра поутру.
Выбросим в море. Тогда очистится сад монастырский,
И безопасно в нем будет ходить во всякое время».
Тут послышался звон, призывавший к вечерней трапезе.
В трапезной много толпилось сестер. В углу, пред лампадой
Стоя, игуменья тихо, вполголоса пела молитвы
Передтрапезные. Стол, накрыт белоснежною тканью,
Был от стены до стены. Вода в объемистой урне,
Для омовения рук, стояла у двери, и рядом,
Шитые шелком пурпурным, на длинном гвозде полотенца
Были повешены. Вкруг стола устланные ложа
Длинным рядом тянулись, на крепких ножках дубовых.
Были пред каждым прибором долбленые узкие чаши
Из кипариса, а также солонки с крупитчатой солью.
В медной корзине горой золотые навалены хлебы,
Уксус — в хрустальном сосуде, с оливами плоские блюда.
Сквозь растворенные окна темнели далекие пальмы,
И серебрилось луной фиалковидное море.
Старица, кончив молитвы, приблизилась к главному ложу,
Хлеб, оливы, вино осенила знаменьем крестным.
Девы молча вкушали плоды, и, разбавив водою
Сок виноградный, к устам подносили долбленые чаши.
«Завтра, — так начала игуменья, — все на рассвете
Встанем, любезные дочери! и, помолившись, приступим
К жатве кистей виноградных. Серпы отточите заране,
Чтобы под их остриями свободно падали ветки.
Гроздья в кучи сваливши, мы сложим в каменном гроте;
Будем из ягоды сладкой сок выжимать благовонный
И наполнять хорошо осмоленные, полые бочки.
На зиму нужно запас вина изготовить, чтоб было
Тело чем подкрепить и душу в тайне Христовой.
Лучший от Господа дар вино виноградное: сердце
Радостью полнит оно, и врачует во всякой болезни,
Если его принимать разумно, согласно природе.
(Только излишество вредно, к греху приводя неуклонно.)
Сам Господь Иисус Христос от лозы виноградной
Часто вкушал, и другим вино вкушать заповедал,
В образ его положив своей божественной крови,
Наших ради грехов пролиянной на дереве крестном».
«Мать! — воскликнула тут чернокудрая дева Фалоя: —
Если Господь освятил лозу виноградную, что же
Ты пеняешь, когда убираю я черные косы
Листом зеленым лозы и обильными соком кистями?»
Ей отвечала София, взглянув исподлобья: «Бесстыдной,
Верно, ты родилась и до смерти пребудешь, Фалоя!
На смех старухе такие слова ты сказала! Хрисиллу,
Милую дочку, спроси, коль впрямь тебе непонятно,
В чем упрекаю тебя, когда в стенах монастырских,
Сея соблазн меж сестер, наподобие пьяной менады,
Жрицы бесовской, ты рядишь цветами и зеленью косы.
Место ли здесь наряжаться и холить грешное тело?
Душу свою облекай одеждой нетленною веры,
Подвигов добрых цветами укрась. А меж тем, в наказанье
Дерзости новой твоей, я пост обычный усилю:
Только единожды в день приступать позволяю к трапезе».
Так говорила София. Меж тем кончалась трапеза.
После прощальных молитв на сон грядущим, София
Стала прощаться с сестрами, давая всем целованье,
И, на костыль опираясь, к своей направилась келье.
Встали Фалоя тогда, розоустая Анастасия
И доброзрачная дева Хрисилла. Аллеею темной
К кельям тесовым пошли, в глубину кипарисного сада.
Комната дев озарялась одною неяркой лампадой,
Свет разливавшей на лик Пречистой Девы Марии.
Став на колена пред образом, долго молилась Хрисилла;
Луч лампады дробился в ее фиалковых взорах.
Камень четок сжимали прозрачные, тонкие пальцы.
Эти четки София дала Хрисилле в подарок,
В день как исполнилось ей пятнадцать лет. На шелковой
Нити нанизаны были различной формы каменья,
Крупные, малые, круглые, продолговатые; цвета
Разного все: краснели морские кораллы, а рядом
Были янтарь, изумруд и много светлых жемчужин.
Ценные камни Хрисилла, молитву шепча за молитвой,
Двигала. Пламя лампады меж тем приметно бледнело
И умалялось; потом, с шипением легким, угасло.
Синий дымок взвился с фитиля и растаял. Хрисилла
Встала с колен и пошла к устланному ложу. Нагнувшись,
Из-под постели достала ларь деревянный, тяжелый,
Весь полированный, сверху окованный яркою медью.
Ящик был обведен кругом искусной резьбою:
Вкруг обвивались древесные ветви, гирлянды и змеи,
Резаны в дереве черном. На крышке, медью обитой,
Выведен хитрый рисунок: под сенью ветвистого дуба
Стадо лежало ягнят; сыновья Иакова в разных
Позах стояли: кто на пастуший опершися посох,
Срезанный в чаще недавно, еще местами зеленый;
Кто прислонившись к стволу густолистного дуба; кто руку
В белое агнца руно погрузив; кто могучие руки
Важно скрестив на груди, кто глаза потупивши долу;
Кругом обстали они прекрасного отрока; бедный,
Плакал он горько, глаза закрывая нежной ладонью.
Вплоть до колен доходила одежда расшитая; пряжкой
На обнаженном плече скреплялась она золотою.
Тут же, вокруг двугорбых верблюдов, измаильтяне,
В пышных одеждах, толпились. Один со спины у верблюда
Снял драгоценную кладь — набитый товарами ящик,
Вынул мешочек шелковый и сыпал жадной рукою
Денег кружки золотые в пригоршню старшему брату.
А в отдалении горы сияли; кудрявились купы
Пальм низкорослых, и небо синело кусками эмали.
Этот прекрасный рисунок, от времени сильно пожухший,
Лаком вновь навела розоустая Анастасия,
И прозрачными красками дивно везде расцветила.
Выставив ларь из-под ложа, Хрисилла медную крышку
Приподняла, и, нагнувшись, подперла ее головою.
Вынула сверху лежавшие, золотом тканные ризы,
И высокий сосуд подняла, с засмоленною пробкой.
Шуйцею дно охвативши, стала ногами на лавку,
И, из светильни фитиль свободною правой рукою
Выправив, свет заняла от свечи из янтарного воска;
Вынула пробку, сосуд наклонила, и осторожно
В чашу лампадную стала струю елея густую,
Капля за каплей, вливать, стараясь не переполнить
Емкость сосуда. Огонь засиял; и оливковым маслом
В келье запахло. Хрисилла, вложивши бережно пробку
В устья сосуда, назад отняла и в ларец положила.
Ризами снова накрыла, и, медною крышкой замкнувши,
Вдвинула тяжкий ларец под свое устланное ложе.
Анастасия меж тем корыто из крепкого бука
Чистой водой наполняла, чтоб в нем совершать омовенье.
К ложу поставила, села, и, ноги спустивши с постели,
Кожаный стала ремень разматывать, вплоть до колена
Ей доходивший, к ступне прикреплявший подошву. Фалоя,
Косы пред сном расплетая, в кусок полированной меди
Долго, прилежно гляделась. Фиал с граненою пробкой,
В поясе спрятанный, вынула, и, подошедши к корыту,
Несколько капель душистых влила, и, сбросив сандальи,
Ноги свои полоскать принялась, задевая игриво
Ноги Анастасии и брызгая на пол дубовый.
«А не на шутку сегодня игуменья мать рассердилась.
Знает сама, что права я. Сознаться не хочет и злится». —
«Будет, Фалоя! За дело, за дело тебе наказанье:
Стыд потеряла ты всякий». — «Послушай, Анастасия!
Матушка любит тебя, ни в чем тебе не откажет.
Ты испроси у нее для меня прощение. Шутка:
Голодом хочет старуха меня уморить». — «И за дело!» —
«Ну, по глазам твоим вижу, что ты замолвишь словечко
Ей за меня». — «И я попрошу, — сказала Хрисилла. —
Спи, и не бойся, Фалоя. У матушки доброе сердце.
Только тебя испугать она хотела, трапезы
Сладкой лишая». И тихо на ложе склонилась Хрисилла,
Тканью накрылась сребристой, и ясные очи смежила,
Завесы длинных ресниц опустив на бледные щеки.