Сергей Соловьев - Собрание Стихотворений

Книга третья

Отсветы мутной зари проникали в пустынную келью;
Ветер шумел; дерева шелестели золотом блеклым;
Мерный стук топора доносился из сада; Хрисилла
В келью пустую вошла, и лампаду затеплила. Тихо
Стала она на колени пред ложем Анастасии,
И зашептала молитву, припав к изголовью ланитой.
После молитвы взяла с полированной крышкою ящик,
Где хранились работы покойной Анастасии:
Кисти, краски, полотна и доски. В гробницу хотела
Милой сестре положить ясноокая дева Хрисилла
Образ, который написан самою Анастасией.
Долго смотрела она расцвеченные красками доски.
Выбрала образ один наконец; недавно написан
Образ тот был розоустой Анастасией; на древе
Масляной краскою сделан: кудрявились круглые пальмы,
Золотом синим сверкал Иордан; волнистые холмы
Вдаль уходили, синея, по склонам поросшие лесом.
Лодка рыбачья стояла у берега; на побережном
Желтом, влажном песке наполненный рыбами невод
Весь трепыхался и в солнце посверкивал золотом скользким.
В мокрой одежде, спеша выгружать наполненный невод,
Симон стоял среброкудрый и с ним сыновья Заведея.
Рыбарей бедных из лодки учил Иисус Галилейский,
В плотничьей ризе простой, с золотым лучезарным сияньем
Вкруг головы, и над ним голубело весеннее небо.
Волны соленые в красках дышали, кусты и деревья,
Рыб золотые тела и лучи благодатного солнца.
Вынувши образ, Хрисилла спрятала ящик, и тихо,
Выйдя из кельи, пошла облетающим садом. Печально
Ветер шумел в деревах, обрывая последние листья
Плотник, стуча топором, сколачивал гроб кипарисный:
В древо впивался топор, осыпались опилки и стружки
Рядом стояла Фалоя, окутана черным покровом,
Как изваянье надгробное; буйно разметаны кудри;
Ветер на голову ей свевал поблекшие листья,
Каплями крови и золота рдевшие в россыпи синих,
Длинных волос; неподвижно она стояла; как мрамор,
Холодно было лицо, и сомкнуты красные губы.
Тут же, в корзине серебряной, были навалены розы,
Лилии — жатва последняя, снятая с гряд монастырских.
В гроб кипарисный Хрисилла сложила нежные ткани,
Белый холст погребальный и тонкие верхние ризы.
Ящик вдвинула малый с алоем и смирной. Фалоя
У изголовья корзину с цветами поставила. Крышкой
Гроб замкнули они, и подняли на плечи. В то время
Месяц, багряным серпом прорезав кровавые тучи,
Вышел из бледных деревьев, тускло путь освещая.
Сад монастырский прошли чернокудрая дева Фалоя
И доброзрачная дева Хрисилла. Пещерой глубокой
На берег выйдя морской, направились к темному лесу.
Ветер холодный стонал и метался, как жалкий младенец,
Матерью брошенный. Облаки черными клочьями мчались,
Тмя сиянье луны, засветлевшей под тучею рдяной.
С севера злая зима грозила железным морозом,
И по ночам рыбаки у костров согревались трескучих.
С высей горных стада пастухи сгоняли в долины.
Снегом уже поутру ожемчужены были вершины.
Тщетно подножного корма в раздолье пастбищ долинных
Скот отощавший искал; увяли травы и листья;
Белая влага ручья корой подернулась льдяной.
Кончены были работы в садах, виноградниках, в поле.
К женам мужья возвращались из плаваний дальних. На берег
Лодку вытаскивал рыбарь, сушил и сматывал сети,
Выделкой шкур и топлением рыбьего жира зимою
Время свое наполняя, чтоб с первым дыханьем Зефира,
С первой улыбкой весеннего, ясного неба, надолго,
Бросивши дом и детей, уйти на промысел в море.
В лес глубокий вошли доброзрачная дева Хрисилла
И синекудрая дева Фалоя. При месячном свете
Лик Хрисиллы казался изваян из белого воска.
Очи же были ее — с лазурным елеем лампады,
Лик жемчужный насквозь проникавшие тихим сияньем.
Прядка бледных волос выпадала из черного плата,
Матовый лоб отеняя; слабо уста розовели,
Словно первой зари неуверенный, робкий румянец.
«Тише, Фалоя, пришли! затепли светильник», — сказала,
Старого дуба достигнув, Хрисилла, и наземь гробницу
Девы поставили. Месяц лучи просеял сквозь заросль
Дуба поблекшего. Здесь, пропитана свежею кровью,
Темная никла трава, куски раздробленного тела
Были разбросаны, сгустки недавно запекшейся крови.
Кровью и клочьями плоти кора широкого дуба
Вся червленела, забрызганы были увядшие листья.
Крышку с гроба сняла доброзрачная дева Хрисилла,
Вынула полную роз и лилий корзину и ткани.
Вопль Фалои раздался. Упавши наземь под дубом,
Волосы с корнем рвала, лицо терзала ногтями,
В грудь поражала себя, проливая слезы, Фалоя.
Громко взывала она: «Иди, Хрисилла, последний
Дай поцелуй!» — и рыданья речь ее заглушали.
Дева Хрисилла приблизилась к томностенящей Фалое.
В луже багряной лежала Фалоя, в пропитанной кровью
Черной одежде, в руках держала голову мертвой
Анастасии, лобзая в уста с запекшейся кровью,
В золото кос очервленное, в смертью сомкнутые очи.
Голову в гроб положили, обвив кровавую выю
Тканью легкой и нежной; влили в ноздри немного
Благоуханного масла, из трав ароматных, чтоб дольше
Плоть не распалась ее, и лицо не стало добычей
Жадных могильных червей, часто гнездящихся в язве.
Долго потом по частям собирали тело, но всё же
Грудей найти не могли. (Они не знали, что срезать
Груди игемон велел во время пыток.) Омыли
В ближнем ручье кровавое тело Анастасии
Дева Хрисилла и с ней синекудрая дева Фалоя;
Чистым обвили холстом, умастив его ароматом.
Сверху ж надели на тело сребристую, легкую ризу.
Кровь отерли с лица и волос. В открытой гробнице
Анастасия лежала, спеленута белым покровом.
«Вынь, Фалоя, цветы из корзины серебряной. В розах
Сладко уснет розоустая Анастасия. Страданья,
Страсти символ огнецветный — красные, пышные розы.
Лик же сестры увенчаем короной серебряных лилий —
Знак белизны непорочной, стяжаемой страстью и кровью,
Образ небесных лучей, нетленной райской одежды».
Так сказала, и обе, вынув цветочные связки,
Тело Анастасии цветами усыпали. Тихо
Ей целованье последнее дать склонилась Хрисилла,
Ей уронив на лицо несколько слезных жемчужин.
Долго от губ омертвелых не в силах отпрянуть, Фалоя
Синим разливом кудрей покрыла гробницу, и долго
Плакала глухо, сжимая горячими пальцами древо
Гроба холодного. «Время, — молвила кротко Хрисилла, —
Звезды бледнеют на небе; круг совершили светила.
Скоро заря». И безмолвно встала Фалоя. И, взявши
Горсть пурпуровых роз, лицо закрыла цветами
Анастасие. Затем, с Хрисиллою вместе, замкнула
Крышкой тесовою гроб. Меж тем рассветало в дубраве.
Ложе Тифона покинув, Эос в одежде шафранной
Вверх по небесному кругу спешила на розовых конях.
Место искать для могилы пошли Хрисилла с Фалоей.
Молча шли; дышала прохлада; свевались туманы.
Вдруг меж черной листвы кипарисов сверкнуло сиянье;
Райским повеяло вдруг ароматом; цветами богато
Луг поблекший оделся; нетленным золотом небо
Всё зацвело, и, ступая по злакам весенним, зеленым,
Девушка в пеплуме красном, сверкая золотом ценным
Пышного пояса, в белой короне из лилий, навстречу
Девам вышла. Сияли, как два золотых изумруда,
Дивные очи ее и уста розовели, как розы.
Нежно, нежно она улыбалась подругам. Навстречу
Руки к ней протянули Хрисилла с Фалоей, и быстро
Обе от сна пробудились. Давно уже солнце светило,
Иней в листве серебрился. Крепко уснули у гроба
Девы, измучены долгим блужданьем и горем. Поспешно,
Сон рассказавши взаимно и Бога прославя, в дубраве
Выбрали ров для могилы. Убравши зеленью яму,
Гроб опустили на дно; завалили сушью и листом
Яму могильную. Вскоре гроб перенесть в монастырский
Склеп желала игуменья Софья. Потом в среброводном,
Чистом ключе омывали одежды, залитые кровью.
Так погребали они розоустую Анастасию.