Сергей Соловьев - Собрание Стихотворений

Книга вторая

Девы шумели по саду, блеща голубыми серпами.
Здесь и там из листвы виноградной и гроздьев багряных
Смех серебристый звенел и вились умащенные косы.
Те золотою короной сквозили меж веток зеленых,
Те обвивали стволы и побеги свободным извивом.
Белые пальцы одной держали ягоды грозда,
Острым другая серпом отягченную ветвь подрезала.
До края были наполнены ягодой сладкой корзины,
И от груд винограда ломились дубовые скамьи.
Всюду звенели серпы, и сочились теплые капли.
Можно бы было сказать, что розы, с подземного корня
Вдруг оторвавшись, войну объявили соседственным лозам
Тщетно лоза обвивает стебель цветочный. Шипами
Вся изъязвленная, никнет, роняя мутные слезы.
Так серпоносные девы кололи гибкие сучья,
Бремя тяжелых кистей стряхая и брызгая соком,
Треск ходил по всему сырому, темному саду.
Скудный луч, проникая во мрак сквозь древесную заросль.
Гроздья слегка золотил и играл на румяной ланите.
Синие очи слепил, в золотые просеясь ресницы.
Знойная просинь пылала в просветах ветвей кипарисных.
В зелени черной плодов золотые и красные слитки
Грузно висели. В траве, меж корнями поросшей, глубокой.
Легкий точа аромат, цвели лесные фиалки,
Синие слезы дриад, обитающих в дуплах древесных.
Полную гроздьев корзину держа на плече, по тропинке
Шла чернокудрая дева Фалоя. Спустилася на лоб
Прядь непослушных волос, отливающих глянцем лиловым.
Были раскрыты зрачки широко, и под мутною влагой
Блеском горели сухим, утомленные страстною негой.
Влажноянтарной рукой она держала корзину.
Медленно шла, чтобы ягод не высыпать. Черной одежды
Подняты были края, и ноги ее до колена
Были крепким ремнем охвачены. Икры тугие
Вздулись меж цепких ремней, отягченные пленом сандалий.
В грот вступила она. Там, на полу деревянном,
Были навалены копны зеленых и исчерна-красных
Ягод. В досках на полу просверлены частые дыры
Были, чтоб сок протекал в под землею стоящие бочки.
Снявши корзину с плеча и ее опрокинув, Фалоя
В колокол стала звонить, на сучке, у входа висевший.
Девы с корзинами полными к ней устремились толпами.
Тяжко дыша и со лба утирая соленые капли,
Ягоды все из корзин высыпали в общую кучу,
Плотно отверстья забив и пол до края усыпав.
«Все ли в сборе?» — «Не все». — «Кого не хватает?» — «Кариста?»
«Здесь». — «Стагира?» — «Пошла за водою на берег залива,
Для омовения ног!» — «А где же Анастасия?»
«Нет и Хрисиллы?» — «Фалоя, куда девались подруги?»
Говор такой раздавался под сводом жемчужного грота.
В это время в дверях показалась Анастасия,
В золоте кос благовонных запутался лист изумрудный,
Сор от древесной коры и несколько ягод. Высокий,
Гроздьями полный кувшин, с изукрашенной медною ручкой
Держит на круглом плече розоустая Анастасия;
Томно вращает она шары изумрудные ока,
Девственных губ лепестки не скрывают жемчужные перлы.
В желоб долбленый меж тем наливали прохладную воду,
Ноги омыть перед пляской на гроздьях. Тотчас сандальи,
Пряжкой медной звеня, полетели с ног разрешенных.
В угол их навалив, одежды поддернувши, девы
Стали ступни полоскать в корыте из крепкого бука;
За руки дружно взялись, и, в тени сверкая ногами
Белоколенными, прямо вступили в глубь винограда.
Ноги их потонули в высоко наваленных гроздьях;
Быстро намокла одежда, поднятая выше колена.
Тут одна из сестер воскликнула: «Так невозможно!
Платья мы вымочим все, разорвем ветвями туники.
Скинемте лучше одежды! Тогда свободней, быстрее
Будут движения наши, и ткани останутся целы».
Ей сказала в ответ розоустая Анастасия:
«Грех нагими при солнце плясать. Золотыми устами
Нас зацелует оно, коли мы наготу обнаружим».
Тут прервали ее: «Не дело, Анастасия,
Ты говоришь. Не похвалит нас игуменья верно.
Если мы явимся к ней в раздранных, мокрых хитонах».
Все согласились и им покорилась Анастасия.
Девы сложили у входа верхние черные ризы.
Легкие белые ткани одни завязали у бедер,
Сбросили вовсе другие, а третьи, как полотенцем,
Чресла свои препоясали. Солнца стыдясь золотого,
Анастасия узлом над коленом скрепила тунику.
В глубь виноградной горы, рассыпая сладкие брызги,
Кинулись девы и начали шумновеселую пляску.
Сучья трещали, ягоды лопались. Мутной струею
Скоро закапали гроздья, сочась в отверстия пола.
В синебагряных волнах ныряли неистово девы,
Ветер по гроту ходил; кружились ткани и кудри.
Часто до пояса девы в шипящие, пенные копны
Вдруг погружались, и вновь возникали в серебряной пене,
Текшей по бедрам, ногам, проникавшей под нежные ногти;
Сучья царапали их, раздражали касаньями кожу.
Воздух от винных паров помутнел. В углублении грота,
Точно чудовищный зверь, чернея, лежали одежды.
Анастасия в тунике, промокшей от пота и ягод,
В изнеможенье плясала. Круги всплывали во взорах.
Крепко обнявши ее, кружилась нагая Фалоя,
Липла к медным ступням кожура раздавленных ягод.
Солнце высоко стояло над морем. Расплавленной медью
Зыбкие волны струились. Расколотых статуй черепья
Тлели с гнилыми плодами, поросшие плесенью склизкой.
Временем этим Хрисилла готовилась к празднику в келье.
В ступе кирпич истолокши, скребла им медную утварь,
Грудою на пол свалив подсвечники формы различной,
Вывинтив гвозди из них, по частям составным разложивши.
Также кадильницы медные терла намоченной тряпкой,
И кирпичным песком блеск на них наводила.
Вот подсвечник один засиял лучезарною медью,
Вновь его по частям собрала в порядке Хрисилла.
Стройным, высоким стволом воздвигся подсвечник, и только
Выпуклым медным брюшком иногда закруглялся. Подножье
Было на львиных основано лапах. Вверху же подсвечник
Чашей лилеи кончался. В узкие медные устья
Дева Хрисилла свечу из белого вставила воска,
Толстую, золотом вкруг перевитую, с необожженным,
Белым, мохнатым вверху фитилем. Листом виноградным
Ствол восковой завернула Хрисилла снизу, чтоб в устьях
Медных стояла свеча, не колеблясь. Потом, из-под ложа
Выдвинув ларь и поднявши тяжелую медную крышку,
Ящик вынула малый. Смолистые желтые зерна
В ящике том заключались. Хрисилла, подбросив в кадило
Черных углей, его на гвоздь повесила. Ладан
Горстью сложила, и вновь ларец задвинула медный.
В келью одна из сестер меж тем вошла со словами:
«Мать игуменья просит тебя на высокую кровлю;
Там беседу она ведет со священником нашим,
В полдень пришедшим из гор, для свершенья предпраздничной службы».
Так говорила сестра. Приказу игуменьи Софьи
Не неохотно послушалась дева Хрисилла. Но тотчас,
Бросив работы свои, пошла по тенистому саду,
К дому игуменьи. Там, над навесами штор полотняных,
С медным крестом на груди, на плоской возвышенной кровле,
Древняя днями София сидела на устланном ложе.
Против нее, опершись на дорожный посох руками,
Старец согбенный сидел, в коричневой, ветхой одежде.
Жидкие волосы старца струились серебряным током;
Впалы были ланиты; лазурные ясные очи
Были полны тишины, и любви, и таинственной думы.
Старец святой Поликарп обитал в горах по соседству.
Келья ютилась его в бесплодных, диких утесах,
Очень высоко над морем. Неверные, узкие тропы
Над пропастями вились. Порою цепкий кустарник,
В трещину въевшись корнями, лепился на круче отвесной.
Там, в сообществе птиц и ланей забеглых, спасался
Много уж лет Поликарп, удалясь из мятежного Рима.
Он питался плодами, кореньями. Старица Софья
Чтила святого отшельника, и в монастырь приглашала
Для совершения служб и божественных таинств. Любили
Сестры отца Поликарпа, подолгу охотно внимая
Мудрым его поученьям о тайнах веры Христовой.
Важные вести принес сегодня отшельник. Упорно
Слухи идут по округе, что новое скоро гоненье
Цезарь воздвигнет, что едет проконсул со строгим декретом
Общины все христиан разогнать и в пытках кровавых
Вынудить старцев святых и дев отречься о веры.
Злая ходила молва о проконсуле Прове: жестоким
Зверем он слыл, неспособным к жалости кроткой. К тому же
Мерзостно был похотлив и бесчестил дев христианских.
Если ж встречал противленье, тела их терзал беспощадно,
Груди клещами выдергивал, рвал колесом острогвоздным.
Эти тревожные слухи держать до времени в тайне
Было условлено между игуменьей и Поликарпом.
Что понапрасну пугать сестер? Быть может, обитель
Их и не тронет проконсул. Она стоит потаенно,
В месте, отвсюду закрытом горами, глухом и безлюдном.
Только Хрисилла вошла, и замолкли София и старец.
Старец благословил ясноокую деву Хрисиллу,
А игуменья так сказала: «от долгой дороги,
Верно, умаялся старый отец Поликарп. Изготовь-ка,
Чем освежиться ему и восставить упавшие силы».
Дева Хрисилла пошла хорошо устроенным домом,
И чрез недолгое время пред старцем поставила чашу,
Красным наполнив вином и разбавив водой ключевою.
Персика три принесла на круглом, серебряном блюде,
Только что сорванных с ветки. Еще кудрявая зелень,
Свежая, возле плода виднелась. Наполненный соком,
Персик с одной стороны розовел, а с другой золотился;
Пухом, прозрачным и нежным, была подернута кожа;
Вдоль углублением плод рассекался; а рядом гранаты
Рдели багрянцем, как свежая, кровью залитая рана.
Блюдо с вином и плодами пред старцем поставила дева,
И удалилась с поклоном. А ей на смену Фалоя
Быстро вбежала на кровлю, со сбитыми буйно кудрями,
В черной тунике, поддернутой вплоть до колена. Пылало
Зноем румяным лицо, обильно увлажено потом.
Старец любовно и кротко иссохшей прозрачной рукою
По темнокудрым ее волосам провел и широко
Знаком креста осенил. Смутясь пред старцем, Фалоя
Быстро одежду спустила, со лба откинула пряди,
И, поклонившись Софии, сказала: «уж солнце спускаться
Начало с синих небес; близка вечерняя служба.
Мать, не пора ли работу нам прекратить на сегодня,
Малость пойти отдохнуть и омыться на береге моря.
Все мы забрызганы соком; от запаха пьяного гроздий
Стало стучать в голове и туман расстилаться пред взором».
Выслушав деву Фалою, София на синее небо
Взор устремила внимательно, и отвечала Фалое:
«Правда, Фалоя, твоя. Удлиняются тени. На запад
Мчит искрометных коней золотая дня колесница.
Труд на сегодня прервите. Омойтесь в пустынном заливе,
Где не видал бы никто. Да кому и видеть? С закатом
Только пастух через берег прогонит веселое стадо
Коз белорунных, с отвислым, полным сладкого млека,
Выменем. После опять нелюдим наш берег песчаный.
С Богом, Фалоя, иди! Да смотрите, не долго плескайтесь:
Только зардеет заря, собирайтесь к вечерней молитве».
Девы нагие, одежды держа в руках, побежали
Вдоль по тенистому саду на берег синего моря.
Там, в прозрачных волнах, они полоскали одежды;
Влагу из них выжимали; потом на кудрявую зелень,
Или побеги морских тростников, омытые ткани
Вешали, долго суша в солнца лучах золотого.
Анастасия в воде стояла по пояс. В ладони
Черпала чистую влагу и мыла желтые косы.
Ноги белели ее, в прозрачных волн изумруде,
Точно серебряных две, перевитые розой, колонны.
Рыбы ныряли кругом золотые, хвостом задевая
Ноги мывшейся девушки. Неподалеку Фалоя
Плавала, дико визжа, хохоча, ударяя ногами
Шумно вспененные волны: «Скорее, Анастасия,
Мойся! давай поплывем! я знаю остров зеленый!
Много там ягод, цветов! успеем, Анастасия,
Мы и набегаться там, и роз нарвать благовонных!
Будем веночки сплетать, чтоб украсить святые иконы!
Верно, похвалит за это нас старуха София!
Ну же! Скорей поплывем!» Охотно Анастасия
Нежною грудью легла на зеленые, пенные волны,
И, возвышаясь над морем волос золотою короной,
Вслед за Фалоей помчалась. Меж тем невысоко над морем
Солнце стояло, и волн изумрудных хребта золотыми,
Всё удлинявшимися, языками лизало. Зеленый
Скоро возник островок пред глазами Анастасии,
Круглый, густо поросший травою, деревьями. Розы
В зелени темной краснели. Сплетаясь колючим побегом,
Вход закрывали они глубокого, черного грота.
В мраке древесном кой-где висел виноград пурпуровый,
Зреющий праздно, чтоб с ветки упасть, и, ничье вожделенье
Не утоливши, истлеть, в траве, густой и высокой.
Морем со всех омываем сторон, обилен плодами,
Чистым ключом орошен, засеян цветами, — Эдема
Диким, прелестным углом казался остров безлюдный.
Став жемчужной ногою на мох прибрежный, стряхнута
Капли соленой воды розоустая Анастасия;
Выжала русые косы. Ее обнявши, Фалоя
Быстро скользнула во мрак, под своды зеленые лавров.
«Стой, Фалоя! ты слышишь? — заметила Анастасия. —
Веет серебряный звон над морем багряным. К вечерне
Он созывает сестер. Как быть? Я устала от гребли.
В путь обратный поплыть не могу, без того, чтоб хоть малость
Здесь, у ручья, отдохнуть». — «Отдохни, — отвечала Фалоя. —
Я между тем благовонных цветов наберу, и с венками
Явимся мы в монастырь, когда, на розовых конях,
В море помчит колесницу заря, и звезда золотая,
Первая, ночи предтеча, отметит серебряной нитью
Путь наш пустынный по царству седого, волнистого моря.
Нас приметит рыбак запоздалый, свой невод влекущий.
Верно, подумает он, что две подводные нимфы
Вздумали с ним подшутить, на челн его утлый напавши,
Выгрузить ценный улов, отягченный рыбами невод
Вытрясти в море, любуясь на блеск сверкучих чешуек,
Снова пучине вернуть ее золотое богатство».
Так Фалоя сказала. Послушалась Анастасия;
Сладкой дремоте она отдалась под дубом зеленым.
Остров обегала весь в то время Фалоя. Стеблями
Дикие злаки ее обвивали, и ей до колена
Часто они доходили верхами, и влага, и холод
Ноги ее обнимали на дне глубокого луга.
Ветвь виноградной лозы она сорвала и короной
Ягод пурпурных чело увенчала; а несколько кистей
Падали вниз с головы и прятались в груди глубокой,
Так что и самая грудь плодом казалась средь ягод.
Лилии зеленоствольные райским лесом стояли,
Чаши к небу воздевши, как полные сладких курений
Цепи кадильниц серебряных. В их очарованной чаще
Тихо блуждала Фалоя. До чресел ее достигали
Лилий душистых цветки и, как уста серафимов,
Жадно лобзали ее, прохладой дыша лепестковой.
С долгих, зеленых стволов цветки обрывала Фалоя;
Вместе слагала цветы в одну благовонную груду.
К розам потом перешла чернокудрая дева Фалоя;
Больно язвила шипами она персты и ладони,
С терпких срывая ветвей закругленные нежные розы.
Вдоволь набравши цветов, Фалоя стала проворно
Шесть гирлянды, венки, сочетая в различные формы
С ворохом диких цветов, оплетя всё тело венками.
К гроту пришла на заре чернокудрая дева Фалоя.
Там, меж корнями зеленого дуба, раскинувши руки.
Сном непорочным спала розоустая Анастасия.
Ног лилейных ступни купая в ручье белоструйном.
С тихим жужжаньем пчела над нею кружилась, желая
В розу медвяную уст ее ужалить, взаправду
Диким считая цветком ее благовонные губы.
Вечер сгорал; дышали цветы; вдали золотое
Небо ровно сверкало за трепетной зеленью дуба.
Звон последний донесся, и замер над морем. Фалоя
Бросила наземь цветы; венки, оплетавшие тело.
Гибкой рукой сорвала, и спящую Анастасию
Запеленала цветами; из роз тернистых сплетенный.
Белобагряный венок на чело ей надела. И, вскрикнув,
Синие очи открыла язвимая Анастасия.
На ноги встала она, лучезарная в вихре цветочном.
К черной дубовой коре прислонилась серебряным телом.
Шепот пошел по листве, и замер. На золоте неба
Дуб неподвижно чернел. В листвяном его изумруде.
В розовом остром венке дышала Анастасия.
Капля за каплею кровь спадала в глубокие травы.
В ужасе вещем упала Фалоя под дубом. «Я вижу. —
Дико вскричала она, — я вижу венец твой кровавый.
Выбиты зубы твои, и язвой уста червленеют.
Как раздроблённый гранат; и бритвою нежные груди —
Срезаны — пали в траву, как поблекшие розы. Сиянье
Блещет из крови твоей, золотое сиянье. Мне сладко
Раны твои целовать, заструившие чистое миро.
Вспомни в раю обо мне, заступись за меня перед Богом!
Небо горит золотое. Цветами цветет золотыми
Каждая капля твоей нетленной розовой крови.
Анастасия, проснись!» Проснулась Анастасия.
Полная страшным и сладким виденьем. Рукою схвативши
Нежную руку ее, с лицом искаженным Фалоя
Вдаль устремляла глаза, и шептала: «о горе! погибли!
Ах! мы погибли наверно! Куда нам бежать? Беззащитны,
Даже одежд лишены, мы — одни на острове диком.
Слышишь бряцание лат и коней веселое ржанье?
Слышишь топот копыт? По берегу мчатся солдаты,
Медью доспехов звеня, зажигая криками небо».
Вдаль устремила глаза розоустая Анастасия.
Облако пыли багряной клубилось над берегом; ярко
Шлемы сверкали в пыли, голубыми султанами вея.
Панцири медью блестели; сияли щиты золотые.
Всадник внезапно, дотоль впереди отряда скакавший,
Лошадь уздой задержал и что-то крикнул солдатам.
Все задержали коней. Одной рукою от солнца
Всадник таза защитил, а другою на остров далекий
Свите своей указал. Отряд замедлил немного.
Снова раздался приказ, и всклубилось облако пыли.
Прямо в обитель Софии со свитой стремился проконсул,
В горы, откуда чуть слышно звон раздавался субботний,
Козни богов упраздняя, к небесной любви и молитве
Все призывая сердца и надеждой врачуя печали.
Море волной не плескало, вверху облака розовели —
Ангелов зыбкие крылья, пред сном осенившие землю.
Плакали в роще цветы; молились высокие кедры.