Семен Надсон - Полное собрание стихотворений

В детские годы, когда за стенами
Школы о славе я детски мечтал,
Снился мне ярко залитый огнями,
Полный толпою, сверкающий зад.
Между колонн, извиваясь, пестрели
Длинные цепи душистых цветов,
В окна с карниза до пола глядели
Белые звезды и тени кустов…
И окруженная свитой, на троне,
Юная, словно весенняя ночь,
Молча сидела в блестящей короне
В думе немой королевская дочь.
И перед ней, и пред этой толпою
Пел я… я пел им о счастье любви,
О соловье, что над тихой рекою
Льет серебристые трели свои,
Пел о турнирах, где рыцари бились,
Пел об охотах и шумных пирах,
Пел я – и звуки свободно струились
И откликались восторгом в сердцах.

В бедную комнатку песни иные,
Скорбные песни принес я с собой, –
Слышались в песнях тех слезы людские,
Стоны нужды и борьбы роковой.
В зале, залитом сияньем огней, –
Дети труда и науки внимали
Звукам правдивой печали моей.
Но я так горд был и счастлив словами
Ласки, – будто в весеннюю ночь
Вправду меня увенчала цветами
В замке своем королевская дочь.

Когда, прозрев обман прекрасных сновидений,
На утре юности разбуженный грозой,
В отрадные часы заветных вдохновений
Я трудный путь борьбы увидел пред собой,
Два светлых ангела передо мной предстали:
Один вручил мне меч…

Когда грядущих дней таинственная даль
Лежала предо мной неведомой загадкой,
Когда в минуты дум и самая печаль
Не жгла, а нежила своею болью сладкой,
Когда еще таил, стыдясь, я от людей
Плоды младенческих туманных вдохновений

Когда-то мой венец печали и сомненья,
Беспечный юноша, я с гордостью носил.
Ему обязан был я даром песнопенья,
В нем видел я расцвет моих душевных сил

Любовь и презренье, любовь до забвенья,
Презренье – до желчи, до злобы слепой,
Пыл детских мечтаний и прах охлажденья,
Покорность раба и порывы на бой –
Всё это кипит в вей

Не красть трусливо жизнь для пошлых наслаждений,
А гордо брать ее, как собственность свою,
Как долг пред братьями грядущих поколений,
Как первый тяжкий шаг к бессмертному бытью.

Я думал, жизнь, что ты открыла предо мною
Все язвы гнойные, всю нищету свою, –
Всё, всё, чему с такой горячею тоскою
Я труд мой, песнь мою и душу отдаю;
Я думал, что прозрел за лживыми цветами
И ярким трепетом искусственных огней
Немую ночь с ее мучительными снами,
С ее отчаяньем и звуками цепей;
Что нет позорных тайн, с которых покрывала
Я б не сорвал рукой бестрепетной моей,
И если грудь моя от прошлых слез устала,
То новых слез тебе не вырвать уж у ней.
Во имя истины тяжелым подозреньям
Я сам навстречу шел, сам жег свои мечты,
И грубо отравлял безжалостным сомненьем
Твои последние и лучшие цветы.
И вот – всё сожжено душевною грозою,
И ночь вокруг меня томительно душна, –
А в бездне той, куда спускаюсь я с тоскою,
Чтоб глубь ее узнать, – всё та же глубь без дна!..
Дно было лишь обман, – не в силах мысль людская
Измерить глубину падения людей!..

Оба – бездомные, оба – несчастные,
Встретясь случайно, мы скоро сошлись.
Слезы, упреки и жалобы страстные
Жгучей волной из души полились.
Сладко казалось нам скорбь накипевшую
Другу и брату любя рассказать;
Ново казалось нам грудь наболевшую
Чуткою лаской его врачевать.
Но мы не долго – как дети счастливые –
Тешились хрупкою дружбой своей:
Скоро какие-то звуки фальшивые
Вкрались в аккорд наших стройных речей…
Брату усталого брата страдания
Тягостным камнем на сердце легли, –
Грудь нам обоим душили рыдания,
Слушать же оба мы их не могли.
И разошлись мы со злобой мучительной…
Полно, – к чему нам друг друга винить:
Нищий у нищего лепты спасительной
Вздумал, безумный от горя, молить!
Мертвый от мертвого молит лобзания!
Где же нам чуждую ношу поднять,
Если и личные наши страдания
Нам не дают ни идти, ни дышать!..

После голос иной в эту глушь меня звал.
   Он мне речи о сладком забвеньи шептал,
Он немолчно шептал мне: «Скорей!
Прочь из пошлой толпы, – прочь от жалких слепцов,
От незримо язвящих бесчестных врагов
   И трусливо любивших друзей.