Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

И пойду я на зов, и доверюсь Чумацкому Шляху,
и постигну поселки, где с екатерининских пор
славил Господа грек, и молился татарин Аллаху,
и где тварь и Творец друг на друженьку смотрят в упор.

Жаркий ветер высот разметал бесполезные тучи.
Известковая скудь, мое сердце принять соизволь.
Эти блеклые степи предсмертно сухи и пахучи,
к их земле и воде примешалась азовская соль.

Я от белого солнца закутался Лилиной шалью.
На железных кустах не приснится ни капли росы.
В пересохших лиманах прощаю с виной и печалью
улетающих ласточек с Белосарайской косы.

Здесь кончается мир. Здесь такой кавардак наворочен.
Здесь прикроешь глаза — и услышишь с виной и тоской
тихий реквием зорь по сосновым реликтовым рощам.
Здесь умолкли цветы и судьбой задохнулся изгой.

Чтоб не помнили зла и добром отвечали на зло мы,
к нам нисходят с небес растворившийся в море закат,
тополиных церквей византийские зримые звоны
и в цикуте Сократа трескучая россыпь цикад.

Эти поздние сны не прими, ради Бога, за явь ты.
Страшный суд подошел, а про то, что и смерть не беда,
я стихи написал на песках мариупольской Ялты, —
море смыло слова, и уплыли они в никуда.

Всходили в мире зори
из сердца моего,
и были мы и море —
и больше никого.

С тех пор, где берег плоский
и синий тамариск,
в душе осели блестки
солоноватых брызг.

Дано ль душе из тела
уйти на полчаса
в ту сторону, где Бело―
сарайская коса?

От греческого солнца
в полуденном бреду
над прозою японца
там дух переведу.

Там ласточки — все гейши —
обжили — добрый знак —
при Александр Сергейче
построенный маяк.

Там я смотрю на чаек,
потом иду домой,
и никакой начальник
не властен надо мной.

И жизнь моя — как праздник
у доброго огня…
Теперь в журналах разных
печатают меня.

Все мнят во мне поэта
и видят в этом суть,
а я для роли этой
не подхожу ничуть.

Лета в меня по капле
выдавливают яд.
А там в лиманах цапли
на цыпочках стоят.

О, ветер Приазовья!
О, стихотворный зов!
Откликнулся б на зов я,
да нету парусов…

За то, что в порах кожи
песчинки золоты,
избави меня, Боже,
от лжи и суеты.

Меняю призрак славы
всех премий и корон
на том Акутагавы
и море с трех сторон!

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ {230} 230 Признание в любви. Печ. по: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 3. Гроссман В. С. (см. «Псалом Армении») в молодости работал в Донецке на шахте «Смолянка-II» (в 1934 г. опубликовал повесть из жизни шахтеров «Глюкауф»).

За что, не знаю сам, я полюбил Донецк.
Не там родился я, не там мой дух возрос,
но я б хотел до звезд любовь к нему донесть:
он — город угля, да, но он и город роз.

Я свежестью дышал сквозь жар его садов,
он памятен уму и нравится очам,
а может, я его люблю еще за то,
что он Европы сын и европеец сам.

Донбасс, шахтерский край, мальчишеской порой
твой труд препоной стал державному вранью,
а клич твой «на-гора» был юности пароль —
просторна и звонка столица в том краю.

Донбасс, шахтерский край, твой род сметлив и смел,
нам Гроссман рассказал историю твою,
а прежде Блок тебя пророчески воспел —
просторна и звонка столица в том краю.

Приюта не свивал провинциальный дух
в тех гулких площадях, проспектах и садах,
и я люблю его сквозь тополиный пух
не то, чтобы за что, а попросту за так.

По молодости лет он — город без легенд,
он сам их создает и сны его стройны,
он — труженик и бард, бунтарь, интеллигент,
чьи митинги слышны во всех сердцах страны.

Он в праведной борьбе свой облик обретал
и слез не станет лить по русскому царю.
Я там стихи читал, меня любили там,
за позднюю любовь тот кров благодарю.