Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

Мои ночи в сиянье твоих вечеров,
и московский снежок холодит мои веки,
искаженный твой облик целую в чело,
в твое красное с белым влюбляюсь навеки.

Мне святыни твои — как больному бальзам,
но согласья духовного нет между нами, —
поделом тебе срам, что не веришь слезам
и пророков своих побиваешь камнями.

Ты, со злой татарвой не боясь кумовства,
только силой сильна да могуча минутой,
русской вольности веси, ворюга, Москва,
прибирала к рукам с Калитой да с Малютой.

Ты на празднества лжи созывала детей,
оглашая полсвета малиновым звоном,
но в пределах твоих, но по воле твоей
с целым миром досель непривычно родство нам.

Отлетевший твой дух долго жить приказал,
да не хочется жить, как посмотришь на лица, —
у Василья Блаженного нет прихожан,
а в церкви на крови и негоже молиться…

Не один изувеченной вечности клад
ты хранишь, зажигая огни городские,
но тебе все равно, что твой брат Ленинград
быть давно перестал тем, что был у России.

Ты родне деревенской в куске отказав,
шлешь проклятья и кары взывающим музам,
и тебе все равно, что Рязань и Казань
спозаранку твоим обжираемы пузом…

Свои лучшие думы я выстрадал здесь,
здесь я дружбу обрел, сочинитель элегий,
но противна душе чернорусская спесь,
и не терпит душа никаких привилегий.

Я полжизни отдам за московские дни,
хоть вовек не сочту, сколько было их кряду, —
но у красной стены чутко спят кистени
и скучают во сне по Охотному ряду.

Стыдно в ступе толочь мутны воды пестом,
стыдно новой порой да за старую песню ж, —
образумься, родная, трудом да постом,
и, пока не покаешься, да не воскреснешь.

МОЛИТВА ЗА МЫКОЛУ {227} 227 Молитва за Мыколу. Печ. по: ВСП. С. 338. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 4. Ст-е посвящено украинскому писателю, правозащитнику М. Руденко (см. коммент. к ст-ю «Я плачу о душе, и стыдно мне, и голо…»). После освобождения из лагеря, не имея пристанища, Руденко с женой уехал в Америку. Впоследствии они вернулись и получили заслуженные почести от властей независимой Украины. …дом в Конче Заспе. — Конча-Заспа — пригород Киева, где жил Руденко до ареста. …несть эллина ни иудея… — Аллюзия к словам ап. Павла «…нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3, 11). Мову — язык (укр.).

Молюсь — и молитва в листве сохранится
без фальши оттенка —
о том, чтоб не смог улететь за границу
Мыкола Руденко.

Ему ли в безвестие тесное кануть,
пойти на измену?
Коль это случится, на сердце и память
я траур надену.

Мы вместе годами сгорали от жажды,
хоть не были рядом.
О, как мне мечталось обняться однажды
с поэтом и братом!

Ведь, как нам ни тяжко и как нам ни тошно,
есть высшее нечто,
и дом наш не дом в Конче Заспе, а то, что
нетленно и вечно.

Для Бога несть эллина ни иудея,
все родины — майя,
но, людям о главном сказать не умея,
душа — как немая.

Молюсь, чтобы он до такого не дожил,
забыв свою мову,
а кто где родился, то там он и должен
взойти на Голгофу.

Что значили мы, то и станется с нами,
как стало сегодня,
а родина — это Господнее знамя
и воля Господня.

О близких молюсь, чтоб очнулись их души
от весточки братской,
что нету бездомья теснее и глуше
судьбы эмигрантской.

Я образ добра из отчаянья высек,
стал кротким и зрящим.
«О Боже, — молюсь, — вразуми и возвысь их
над злом преходящим».

Пока не престану молиться о том я,
Мыкола с Раисой
не бросятся в неть из родного бездомья,
с земли украинской.

Не идет во мне свет, не идет во мне море на убыль {228} 228 «Не идет во мне свет, не вдет во мне море на убыль…». Печ. по: ВСП. С. 386. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 10. Отдых на Азовском море в лагере Донецкого политехнического института. …клеймо упыря… — Здесь имеется в виду Жданов, имя которого город Мариуполь носил с 1948 по 1989 г. Чумацкому Шляху. — Млечному Пути (укр.). …в цикуте Сократа… — Великий афинский философ Сократ (ок. 470/469 — 399 до н. э.) был приговорен к смерти и умер от яда, который, вероятно, был соком цикуты. Возникновение образа Сократа в контексте ст-я (и вообще в творчестве Ч.) не случайно: как и древнегреческий мыслитель, превыше всего ценивший независимость и не записывавший своих сочинений, Ч. предпочитал быть вольным стихотворцем — отсюда мотив записанных на песке стихов и Чумацкого Шляха, уводящего в странствия за пределы города и социально детерминированного мира. ,
протираю глаза с камышовою дудкой во рту,
и клеймо упыря не забывший еще Мариуполь
все зовет меня вдаль за свою городскую черту.