Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

О ритм реальности и прелесть!
Твои раздолье и роса
и мне до смерти не приелись,
и сам заказывал друзьям

идти, заглядывая в лица,
чем есть, с попутчиком делиться,
входить в колхозные дома,
смотреть багряные грома,

в трескучих рощах рыскать чертом,
веслом натруживать плечо
и обходиться хлебом черствым
да диким медом желтых пчел,

от русской речи охмелев,
сквозь ночь лететь на помеле
и кликать голосом охрипшим,
как Алексей Толстой и Пришвин.

Бери в товарищи того ты,
кто никому не господин,
чьи руки знают вкус работы,
чьи ноги знают вкус пути,

кто слов не толк в бумажной ступке,
а знает толк в лихом поступке,
кто любит запах хвой и вод
и сам из вольных воевод.

Я — сын Двадцатого столетья,
но перед будущим в долгу,
и ни отстать, ни постареть я
с друзьями рядом не могу.

Шумим листвой, капелью брызжем,
по рощам бронзовым и рыжим,
светлы от женщин и дерев,
близки своим и рады пришлым,
как Алексей Толстой и Пришвин,
от русской речи охмелев.

ГОРЯЧИЙ РЕМОНТ {449}

На цементном заводе
в печи получился прогар.
Были подняты на ноги
все мастера футеровки.
«Не полезу», — взмолился
один малодушный и робкий.
«Ну и брысь от греха!» —
бригадир его спатки прогнал.

Ночь стояла в степи
и казалась совсем нежилой.
Было очень темно.
Редко-редко снежинка порхала.
Печь сливалася с ночью.
Она разевала жерло.
Алым светом на ней
обозначилось место прогара.

Сто пятнадцать по Цельсию.
Тут уже не до дремот.
У стоявшего близко
спина на морозе взопрела.
Собирали народ.
Футеровщики были в сомбреро,
в куртках, в валенках все.
Ожидался горячий ремонт.

Для несведущих лиц
объясняю попутно и кратко:
печь — труба на опорах,
в ней вечно бушует циклон.
И когда от огня
кое-где нарушается кладка,
это пекло мостят
кирпичами и жидким стеклом.

Мастер обжига был
огорчен перерывом досадным:
вся работа насмарку,
а тут еще насморк схватил…
Но уже футеровщики
влазили тесным десантом,
и в густой черноте
разгоравшийся факел светил.

От косматого войлока
ставшие, как мексиканцы;
люди в жарком жерле
волочили кирпич на плече,
заливали стеклом,
чтоб тому кирпичу не ссыхаться,
и железные клинья
вбивали промеж кирпичей.
А потом выходили,
шатаясь от жуткого жара,
и водой из сифонов
плескали друг другу в тела.

И вся смена, вся степь
им ладони горелые жала.
И смеялись они,
и стояли в чем мать родила.
«Отвернитесь, девчата!» —
кричали и пламенем пахли.
И не раз, и не два
им дыханье в груди переймет.

Я б как заповедь взял,
отирая тяжелые капли,
что поэзия вся —
это тоже горячий ремонт.

Бывало, проснешься и шасть на крыльцо, —
и, шалостью души затронув,
дышала речушка хмельцой-мокрецой,
и пахло сиренью со склонов.

И мне ни за что, никогда, никуда
от памяти этой не деться.
Мы честно прожили былые года,
друзья и товарищи детства.

Но падали бомбы, поля пепеля,
стонала земля пригорюнясь.
Прощайте, девчонки! Прощайте, поля!
Моя опаленная юность!

И не была наша печаль коротка
в казармах военных училищ.
Вернулись — и нет над рекой городка,
от школы одни кирпичи лишь.

А за морем снова на юность, на мир
гремучие грузы подъемлют.
Так пусть же получше посмотрят они,
вглядятся попристальней в землю,

которую Грозный пытал и рубил,
Батый опрокидывал на кол,
в которой Чайковский мечтал и любил
и Чехов смеялся и плакал,

где знали сомненья, от стужи сомлев,
и все ж не гнушалися долей,
предчувствуя в этой холодной земле
тепло материнских ладоней.

Так пусть они всмотрятся в наши черты,
в наш день, что надеждою светел,
и знают, что люди любовью горды
и пламенем платят за пепел.