Север. Глушь староверских скитов.
Не свобода – так самосожженье.
Здесь и речки уходят под землю,
Чтоб укрыться от зимних оков.
Стихи внушают: есть неведомые нам законы сохранения – погибшее восстанет из праха.
Вот строка Галины Рудаковой:
Есть у него, конечно, заветный схрон.
По ассоциации вспомнился Мартин Хайдеггер: «Смерть как ковчег Ничто есть хран бытия».
В обоих случаях речь идёт про оборотную – потаённую – светлую сторону смерти.
Про то, что Крестное Древо может обернуться Древом Жизни – чудесно процвести и заблагоухать.
Северное – схрон.
И неологизм В. В. Бибихина хран, блистательно придуманный им для того, чтобы точнее передать мысль философа.
Разные сферы. И контексты очень разные.
Но сколь значительна эта языковая перекличка!
Слово и есть хран – схрон – хранитель памяти, этого первичного условия бытия.
Поэзия Галины Рудаковой укрепляет веру в зиждительную, воскрешающую, теургическую силу слова.
Не сразу обрушился Русский Север.
Как мы ни клеймим колхозы, а они – в условиях приличного удаления от центра – всё же какое-то время удерживали инерцию общинного согласия, не подминали окончательно привычный уклад, не выдавливали из человека человеческое.
Проза Василия Белова и Фёдора Абрамова свидетельствует об этом.
Как и поэзия Николая Рубцова.
Не его ли муза перешла к Галине Рудаковой?
Поэтесса тепло вспоминает своё советское детство:
Мы там сенокосили вместе со взрослыми;
И в школу ходили тропинками росными
Вдоль озера синего, озера длинного…
Где эти сенокосы? Где эти школы?
Потом за парты сели дети бывших школьниц.
Порой на учёбу их приходилось возить далеко.
Создавались интернаты.
Во время распутицы связь детей и родителей могла прерываться надолго.
Но встанет лёд —
И снова оживится жизнь в глуши.
Когда на выходной дождёмся деток.
Сколь значимые детали!
Связь человека и природы на Русском Севере похожа на глубинный симбиоз.
Одно прорастает в другое.
Отсюда антропоморфизм северного фольклора.
Это его свойство унаследовали стихи поэтессы:
А травы… Травы нынче здесь по плечи…
Берёза смотрит взглядом человечьим…
Сучок отломан, ямка – словно око,
А в нём наш путь – от устья до истока!..
Зрачок заметен ясно, взгляд осмыслен…
Вочеловечивание природы получает в игре этих образов своё максимальное выражение.
Замечателен этот осмысленный взгляд!
Не уйти от него. Не спрятаться!
Сегодня в нём читается упрёк.
И глубокая обида. И острая боль.
Можно и должно говорить о народном пантеизме – мироощущение Галины Рудаковой пронизано им.
Реки и речки на лике Русского Севера – как характерные черты, чёрточки.
Стихи поэтессы на эту тему соединились у меня в отдельный цикл.
Что я ощутил при их чтении?
Река – и душа: они теперь нераздельны.
Они как сообщающиеся сосуды!
Мелеет родная река – и мы духовно скудеем.
Нагрянуло половодье – и радость бытия достигает пика.
Загляну в озёрные глаза,
Расцелуюсь с речкой Брусеницей.
Приложиться к воде – как поцеловать её: это народное, настоящее.
Я пребуду с тобой, и река не застынет…
Ведь оно навсегда поселилось во мне —
Время талой воды, время светлой светлыни —
Отражённое солнце в речной глубине.
Или ещё:
Я в эту речку, как в любовь,
Вошла, недолго думая.
В 1916 г. Николаев Клюев пишет цикл «Земля и железо».
Означена трагическая антитеза!
Вскоре отшатнётся – и рухнет ниц – ранимый Сергей Есенин, оторопело увидев, как на его жеребят несётся «стальная конница».
Заброшенные МТС – апокалиптическое зрелище: ужасают эти кладбища металла.
Тема, ставшая нервом нашей крестьянской поэзии, нашла своё преломление и у Галины Рудаковой.
Старушки собирают клюкву на ближнем болоте.
И вот появляется ушлый горожанин:
Щёлкали зубья железной грабилки…
Без ягод остались местные жительницы.
Малый конфликт?
Нет, великая коллизия, здесь явившая себя через частность.
Гигантская грабилка прошлась по Русскому Северу – искорёжила и опустошила его.
Поморье – Синегорье – Пятиречье: это кодовые понятия нашей культуры.
Читать дальше