14-го февраля 5032 года
в Эпоху Большой Воды, Эры Рыб,
Като Матцусиге,
пребывавший в состоянье «сатори» тридцать пять лет,
четыре месяца, одиннадцать дней, девять часов
и двадцать четыре минуты
очнется,
чтобы записать на крыльце, припорошенном снегом,
несколько слов:
мороз и солнце
день чудесный
ещё ты дремлешь
многие потом говорили,
что не знают
лучших слов о любви.
в то же самое время, Масаоко из Эдо
за всю свою жизнь
записал лишь два слова:
но,
если задуматься,
в них
умещается мирозданье.
Поедем в Ниццу, милая, bonjour!
Там море по утрам шур-шур, шур-шур,
там бутики, там жёлтый абажур
горит в Негреско.
Смотреть как туча шкрябает о холм,
как баром на волне звенит паром,
как ржавчина вползает в хром,
и пахнет резко
платанами, духами от наяд,
(которые живут во чревах яхт,
нельзя смотреть на них, ибо их взгляд
как яд смертелен),
еще лавандой, сыром и вином.
Я там приобрету лё баритон
как у француза, чей Louis Vuitton
так неподделен.
Здесь, в общем, одно плохо, всюду – высь.
Где-то на выси, куда лень плестись,
Матисс чудил,
выдумывал свой танец.
Здесь Чехов жил.
Здесь Бунин волховал.
Здесь Маяковский море волновал.
Здесь и Шагал вполне себе шагал
как провансалец.
Когда-то здесь рябило от кокард,
теперь, кто на Симье, кто на Кокад [2] Cimiez и Caucade – русские кладбища в Ницце.
,
а променад всё тот же, променад
лежит, искрится.
За фонарями плещет водоём.
Мы в Ницце, дорогая, вот даём!
Мы в ресторан на пляже забредём,
влюбленные, закатом насладиться…
Пусть в Ницце солнце за спину садится…
Не суть, родная.
Главное – не в нём.
Оля вернулась из Грузии, бледная как сулугуни.
– Что же случилось, Оля? Почему в краю винограда,
где, когда дождь – всегда радуга, а с неба течёт боржоми,
где мужчины с узкими лицами задевают усами двери,
где ясно не сразу, где кровь, где киндзмараули,
где сколько хозяек, столько и вкусов пхали,
где солнце проходит сквозь стены, а тени – робки,
кожа твоя отказалось от бронзы ветра?
– Князь Геловани все заслонял мне солнце.
Хват, хванчкарой кружил, чарки плескал на чакры.
Алаверды мне пел, всё вовлекал в хороводы.
Всё, говорил, гамарджоба, какие горы!
Реки какие! Небо! Сады! Долины!
Зачем выходить наружу, если внутри так счастлив?
Зачем картины на стенах, когда есть окна
разных размеров, неповторимы, как воздух!
Если есть золото в сердце – коже не нужно бронзы.
Если твой взгляд хрустален, то стекло не помеха.
Время петь песни, грустные как молитвы.
Время крылатых слов и зацветающих вишен.
Как это можно вообще описать словами…
выходила купаться
и ныряла в море с причала.
море штормило,
закручивало,
качало,
а она
бесстрашно сигала
рыбкой
с какой-то детской улыбкой.
и волна обнимала,
волна её миловала,
всю её обволакивала,
обвивала,
нежно подталкивала,
брала…
всё с неё сорвала!
одновременно
и верх,
и низ!
там и были-то ниточки,
и вот —
они порвались!
как она выходила из моря!
о! как она выходила!
у рыбаков на пирсе
аж дух весь перехватило!
у продавцов кукурузы
всё плавилось и вскипало!
чурчхелла белела!
всё в мире вдруг перестало!
как она из вод восставала!
руками не прикрываясь,
почти не касаясь
песка
(лишь поправила прядочку у виска),
вся
как будто воздушная,
полая,
выходила на пристань голая,
прекрасна и величава,
под аплодисменты причала!
полотенце взяла.
неспешно им обернулась.
улыбнулась всем.
улыбнулась…
да так!
что если и был в душе мрак,
то он разом исчез,
и, под восхищенье очес,
по набережной поплыла,
точно вся из тепла,
в неведомый свой ашрам,
оставив на сердце шрам,
ведь что-то должно остаться…
оступилась
и каблуком
мне проткнула ботинок.
Читать дальше