Валерий Черешня - Узнавание

Мы смертны. Нас не любят или любят.
Мы радуемся. Нам бывает страшно.
Господи, как всё это неважно,
когда, вздохнув, снимают на ночь зубы.

Что нового об осени скажу?
Всё отдано: тепло – поникшим крышам,
пространство – странному сиянью свыше,
аллеи парка – ветру и дождю.

Всё отдано, и вот, я говорю:
всё принято, как принимают ниши
скользящий солнца луч, почти остывший,
стекающий на мёртвую листву.

Всё оборвалось: сяду, подожду,
пока под знаком осени, всё тише
проявятся черты, которых ближе
нет среди близких сердцу моему…

И не поверю, и не подойду.

Мальчика сальные пальцы
пористый мнут пирожок,
вагонные сонные лампы
катают на лицах желток.

В недрах дремучего зверя —
тучной и тягостной тьмы —
поезд нору свою сверлит.

Храпящих раскрытые рты
качаются мерно и мёртво.
Трудно любить подряд
желаний их воздух спёртый,
каждого душный ад.

Ритм этот странный, рваный…
В тьму, словно в смерть, смотреть,
но туда ещё рано, рано, —
жизнь ещё надо терпеть.

Вислая нить проводов
тянет своё вдоль окна,
с горькой покорностью вдов
вниз опускаясь и на-
верх выбираясь, опять
вкось полосуя пейзаж…
Что у живущего взять,
кроме прорех и пропаж,
кроме осенней земли,
в комьях тяжёлых, буграх,
кроме безумной семьи,
в прах разлетевшейся, в прах.

Как дерево, о Родина, оно
растёт, не ведая, что где-то есть границы,
дающие названье почве.
Птицы
ему сограждане, и с кроной заодно.

Как дерево – вот Родина! – врасти
в пейзаж.
Но не достичь того величья,
но нужно мне понятное обличье,
чтоб образ твой скудеющий спасти.

Тогда пусть это будет тот закат
в твоём краю и на краю откоса,
пусть там скамейка будет врыта косо
и люди пусть вечерние сидят.

Там говорят закатные слова,
что вот, пропал… убит… или убился:
«прилежен был и хорошо учился,
кому мешал?»
«…судьба всегда права».

Я слушаю обыденную речь,
чужих забот косноязычно горе,
транзистор разливается: «о, море!»,
которое синеет из-за плеч.

Как дерево, о Родина, твой вид
приобретает образ слишком личный.
Как дерево зимой всегда трагичным
нам кажется.
Возможно, просто спит.

Вот осень, – говорит мне парк навзрыд, —
похмелье лета, листопадный стыд,
ты вслушайся в звучанье слова, – осень! —
свист имени, в котором рухнул быт,
и звук скулит тоски многоголосьем.

В ней утренний неторопливый пар
и хрусткий шаг, и повседневный дар
в такое погружаться запустенье,
в котором суеты твоей кошмар
оплакивает каждое растенье.

И запах этот прелый и парной
избавит от потребности дурной
всегда иметь пронзительные чувства,
а жёлтая короста мостовой
уймёт нетерпеливый зуд искусства.

Останусь пуст. Займу смиренный нрав
у осени. Исайя трижды прав,
что Бог приходит не в безумных корчах
стихии, не в величии держав,
а в тихом веянии ветра. Или молча.

Готовя сердце к новому стиху,
из пустоты к наполненности призван,
застигнут преизбытком лёгких сил,
что высветляют вещи быстрым смыслом
и оставляют привкус точной жизни,
готовя сердце к новому стиху,
ты раздвоился: одного себя
с готовностью пустил на побегушки,
как пробку, погружая в суету,
в уверенности: выплывет, не страшно,
поскольку здесь же наблюдал другой,
живя и полнясь назревавшим смыслом
пространства, не сказавшего себя;
он зреньем прозорливца замечал,
как тополиный пух бесплоден на асфальте
большого города, как женщина улыбку
привычную готовит, если ей
показывают карточку ребёнка,
как разум его смотрится в трюмо
своей внимательности, множась бесконечно.

Готовя сердце к новому стиху,
ты жил в объёме, созданном сияньем
двух этих родин, двух больших миров,
чьи сполохи уже неразделимы,
когда вплотную подошёл черёд
готовить сердце к новому стиху…