Валерий Черешня - Узнавание

Так, путешествуя среди воспоминаний,
наткнёшься на садовую скамейку
с облупленной зелёной краской, на
две липы у трамвайной остановки, —
всё то невыразимое, чему
реальность придаёт лишь расставанье,
и поразишься благородной простоте,
с каким мгновенье, плавая в свободе
«быть» и «не быть», смиряется на «быть»,
и потому здесь вовсе нет матросов,
залива, дерева, – есть только колебанье
мгновенья прежде, чем собою стать,
и тут же уступить себя другому;
вот почему всё чуть тяжеловесно,
чуть неуклюже, и так точно, точно…

Совсем другому Мастеру дано
в нас сотворять живую непрерывность,
чтоб кто-нибудь, положим, Клод Лоррен,
не удивившись чуду говоренья,
нас тронул за рукав, сказав: смотрите,
как всё же им легко существовать, —
заливу, дереву, холмам, матросам.

Глаз устаёт от бытовок,
луж и разбитых заборов,
смерти твоей заготовок
для исполнения хором
стёганных, грубых и тёртых,
тёсанных будто навечно
божьих народных актёров
в пьесе разрух бесконечной.

Приходи хоть сюда, к этому морю, к его берегам
к мерной одышке волн:
вот тебе небо, чаек однообразный гам,
струйка глины, шуршащая по камням, —
всё, чем ты пуст и полн.

Оставайся, оставайся в этой большой пустоте,
раскинув дрожащую сеть
для жизни подспудной, в кричащей её немоте…
Так, руки сложив, лежишь в темноте,
не боясь уже умереть.

Рыжею извилистой тропою
поднимаюсь с моря – сохнут плавки на плече,
пахнет тиной, пустошью степною, —
всем, что есть в божественном сачке.

Всем, что так уловлено умело
цепкой сетью с незаметной ячеёй,
оставаясь обречённым телом
и притом свободою самой.

Так остро, как под взмахом палача:
солёный вкус согретого плеча,
запястье в мелком бисере песка
и тщетные попытки муравья
из лунки выбраться.
И солнце у виска
садится в море сорок лет спустя,
да так, что слышен слабый плеск весла
и зыбь золотоносная видна…

И вот, спадают слой за слоем
иллюзии: умён, любим…
И мир лицо своё простое
приоткрывает – вот таким
ещё тебе я неизвестен:
всего лишь всё, что видишь ты.
А если воздух жизни тесен,
то это домыслы твои.

Шальной динамик утро сотрясает.
Весенний воздух слишком юн,
чтобы стыдиться диких звуков марша,
и с детской радостью безумье повторяет
далёких марширующих колонн.
Их долгий гул в глухих аллеях парка…
На «осторожнокрашенных» скамейках
счастливая роса седьмого дня,
не тронутая ранним робким солнцем.
Два воробья у тополя под мышкой
давно сидят и ленятся летать.

Теплотрассы промёрзшую землю греют,
кошки, горбясь, сидят на люках.
Ярый глаз электрички
в белых вьющихся мухах.
Это – зима. Как просто
столько пространства сделать белым,
к земле прикоснувшись
длинным холодным телом,
и застыть, распластавшись,
погребая дома, дороги,
небесам возвращая
зимний свет их убогий…

Скрипучим словом «жизнь» обозначая ряд
усилий, надорвавших плоть и душу
(из Петропавловки шампанский выстрел пушек
легко встревожил снежный Летний сад
и птиц), не замечая, как легко
и вовремя в нём эта жизнь творилась
(а бестелесный снег, как барахло
ненужное, ему с небес дарилось),
уткнувшись в безнадёжность, как в подол,
свободой горя в детстве утешавший,
ботинком приминая снежный дол,
скрипевший: «жизнь», но сразу затихавший.

Что шло в стихи, но сдуло сквозняком,
надувшим спину форточкиной марли,
что было убедительнее Чарли,
с его дурацким котелком;

что застывало капелькой времён,
янтарным сгустком, перестрелкой света,
хранящей все тогдашние приметы
и счастье, выдыхающее стон;

что было попаданием, точней
которого не будет и не надо…
что пронеслось пугливым бегом стада,
оставив гул и пустоту ночей.

Застывая позади – в стихи
в трусость опыта, в гул и гам,
жизнь – проточнейшая из стихий —
перемалывает всё в хлам.