Идет французский фильм. Смотри не опоздай.
В Москве тбилисский гость. Ты и его проведай.
Прощается Апрель. Сулит премьеры Май.
Спеши. И каждый день считай своей победой.
Я фильмы прозевал. Я медленней живу.
Коротких встреч с тобой листаю я страницы.
Тебе не до меня. Бреду через Москву
И верю: о тебе опять мне сон приснится.
Ты дома, иль в гостях, иль снова входишь в зал,
Где через пять минут угаснут искры люстры.
…А то, что я вчера тебе не досказал, —
Ведь это только жизнь… а ты живешь искусством.
Но будет час, когда сквозь призрачный экран,
Сквозь зыбкость миражей
изображенной страсти
Проступят раны строк, проступят строки ран.
Последней в этот раз ты не досмотришь части.
И осенит тебя «помилуй и спаси»!..
Но в страшный миг, когда такое произносят,
Троллейбусы полны и не найдешь такси.
Трамвай, хотя б трамвай!.. Но где-то черти носят!
Не новый вариант. Он был во все века.
– Что я наделала!.. —
…И, если ехать прямо,
В ловушку попадешь наверняка:
Ворота раскрывает мелодрама.
…Но мы затормозим на всем скаку.
И смерть мою опередим минуты на три.
Не кайся. Не вгоняй себя в тоску.
Не суетись. Сиди себе в театре…
«…Она обманула. А я простоял под дождем…»
…Она обманула. А я простоял под дождем…
Влюбленные люди, чего мы от женщины ждем?
Едва лишь узнает, что кто-то надежно влюблен,
И чуткость срывается с рельсов, летит под уклон.
И дружеской ласки легко обрывается нить.
Уже не захочет в обещанный срок позвонить.
Хоть взвой по-собачьи,
хоть по-человечьи заплачь,
Но в ней просыпается средневековый палач.
И знает она, что нельзя так, нельзя так, нельзя.
И чуткость придет на секунду,
всем зверствам грозя.
Но только заслышит,
как молит мужской наш народ, —
Презрительно взглянет,
холодным ехидством убьет.
Что хочешь – разбейся,
состарься иль даже умри, —
Но с нею, как нищий восторженный, не говори.
Собрат по мученьям,
влюбленный родной человек!
Любви не поможет грядущий
сверхатомный век.
Хоть женская воля врезается в космос уже,
Орудия пытки у женщины те же в душе,
Что были в ходу у далеких, забытых эпох…
И женскую душу ничто не застигнет врасплох.
Она не предаст первобытное дело свое,
Страдаю, но славлю величие пыток ее!
«Пересмотру закон не подвержен…»
Пересмотру закон не подвержен,
Он в балете царит до сих пор:
Должен делать умело поддержку,
Если ты настоящий партнер.
Я на сцену судьбы своей вызван,
Как лукава вся женская стать.
И не знаю, сумею ли в жизни
Я возвысить тебя и поднять
Над твоей слепотой, над привычкой
Выбирать тот орешек, что пуст,
Над твоим роковым безразличьем
К неподдельности подлинных чувств.
Поднимаю в немыслимом риске,
Напрягаю все мускулы строк.
Но в глазах твоих бешенства искры
Высекает мой скучный урок.
Минуты бьют, все дальше мчась,
Остался час! Остался час!
Бью такт ногой, у них учась,
Остался час! Остался час!
И сердце бьет, в ребро стучась,
Остался час! Остался час!
Уже не час… уже не час…
Уже сейчас! Уже сейчас!..
Через минуту после свидания
Где она?.. Пропал и след…
Ничего на свете нет…
Улиц нет и фонарей,
Нет афиш и нет дверей,
Нет прохожих, нет окна…
Тени, тени, тишина…
Шепчет мне старик-узбек:
– Здравствуй, пьяный человек!
Я не пьяный, я не пью…
Просто-напросто люблю.
Плохи на земле дела:
Вот была – и вот ушла…
Скрючилась земная ось.
Спутник мчит куда-то вкось.
Не свихнулся ли я сам,
Веря всяким чудесам…
Я все это не со зла…
Как мне быть? Она ушла!..
«…И разве это выразить при помощи чернил…»
…И разве это выразить при помощи чернил?..
Она мне позвонила, чтоб я больше не звонил…
Я вновь звоню. Как в колокол, в ответ моя беда:
– Вы, гражданин, ошиблись. Вы попали не туда!
Читать дальше