Валерий Макаров - Над вечным

А если вдруг придут за мной,
Чтоб запереть глухой стеной,
Я сам скажу тогда,
Что в этом тоже есть резон,
Заходит же за горизонт
Полярная Звезда!

И ночью, в тишине, во сне
Повадится медведь ко мне, —
Кому ж ещё взбредёт
Стучать, затворами бренчать,
Да стену ветхую качать,
Пока не упадёт.

Счастливцы праздные во всём великолепии
Проходят перед нами чередой.
Осанка гордая, на лицах благолепие,
Почти что с крыльями и что всего нелепее —
Им легче дышится за облачной грядой.

Они блистают со страниц прославленных
Улыбками и белизной рубах.
Как будто к стенке не было поставленных,
Как будто не было средь них отравленных,
Удавленных на уличных столбах.

Подхваченные чёрными крылатками,
Они свершают сказочный полёт,
Не важно, что сквозь башмаки с заплатками
Они порой отсвечивают пятками:
На этих пятках золотой налёт.

На старых улицах они ночами сходятся.
Хотя им не противен свет дневной, —
Но только по ночам их время сходится,
Но только по ночам их счёты сводятся
За стойкою с трактирщицей одной.

Хозяйка та открыла им, как избранным,
Ничем не ограниченный кредит.
Так высока цена речам их выспренним!
Тогда как здесь дороже меткий выстрел нам
И то, чтоб каждый в бронзу был отлит.

И нам плевать, что души их алмазные,
Когда свистят свинцовые пращи, —
Проходят сквозь кошмары непролазные,
И корчатся счастливцы эти праздные,
И кровью набухают их плащи.

Какое странное дано виденье мне.
Я вижу некий город в глубине,
В нём всё почти на уровне щестого
Или седьмого чувства, как во сне,
Но нет ни белого, ни золотого.

Всё движется и всё стоит на месте.
Ломается, как маятник из жести,
Людской поток всё вдоль одной тропы.
И угловатость камня в каждом жесте,
И в каждом камне жест и лик толпы.

Живые птицы роются в отбросах,
А мёртвые висят на перекосах
Мостов и стен, на фонарях слепых.
И небо дремлет в водяных насосах, —
Столь тесное для мёртвых и живых.

И пыль повсюду. Пыльное пятно
Переползает из окна в окно.
Случись у дворников однажды семинарий, —
И вместе с пылью будет сметено
То, что зовётся Город – Гоминарий.

Ещё светло в небесах,
Ещё есть возможность
Держать этот мир на весах.
Но что это? Всюду я вижу людей
В виде голодных и голых идей!

Голодные —
Они пожирают друг друга.
Голые —
Они забывают отечество.
Если даже и камни
Падают с ровного луга —
Как не упасть человеку
С круглого лба человечества!

Эти амёбные функции —
Всего лишь последствие рабства.
Рабство – обратное барстство,
Презревшее братство.
Как паста из тюбика
Выдавливается паства,
Нищие духом плодятся,
И вот оно нищее царство.

Мир достаточно прочен.
Не прочно для мира место!
Меня окружают амёбы,
Что у них на уме – неизвестно.
Или я принят на равных?
Может, тоже кого-то сжираю,
Сижу на чужом ложе,
На краденой лире играю?

Всё же я не оставлен,
И я никого не оставил.
Кровью исходят мои
К лире прибитые руки.
Тот, кто меня
В этой дивной игре наставил,
Радугу мне поставит,
Там, на речной излуке.

Ибо меня окружают
Фантомы бесчеловечья.
Воздух почти задушен
Бездушием жабьим.
А я ещё не забыл
Небесного просторечья,
И завывать не умею
На высоком наречье рабьем.

По вине человека – море преступно.
По вине моря – человек слаб.
Вот он карабкается по уступам
Моллюск рогоносец, обнажённый краб.

Ему холодно, его продувает ветром.
Но он заставляет себя восхищаться и петь.
И плюёт в море чешую креветок,
Потому что морем пахнет смерть.

Бедный человек, романтическая головёшка,
Ты всё ещё коптишь на сыром ветру?
Твоё искусство – грязная ветошка.
Пой после меня, когда я умру.

Мы восходим на небом, море кажется каплей.
Но только попробуй спрятать его в карман!
Не спасут тебя щели, заткнутые паклей,
Всё равно приобщишься к рыбьим кормам.

А потом говорят, что море преступно,
Что оно желает в пучину увлечь.
Перед морем нелепо щеголять своим трупом.
Затыкай свою душу – опасная течь.