Анна Брэдстрит - Поэзия США

Сложи холмы из тел под Ватерлоо, в Аустерлице;
В землю их зарой и дай пробиться мне —
Я все покрою, я лишь трава…

Потом сложи их грудой в Геттисберге,
Сложи их грудой в Ипре и Вердене,
Всех закопай. И мне позволь пробиться.
Минуют годы; спросят пассажиры проводника:
— А это что за место?
— Где мы теперь?

А я трава всего лишь.
Позволь мне действовать.

Миллион молодых рабочих,
жизнерадостных, сильных и
честных, на обочинах коченея,
на траве, примятой телами.
Миллион этот будет скоро погребен в земле,
чтобы плоть их много лет кормила,
сгнивая, корни роз кровавого цвета.
Миллион молодых рабочих убивал, как на
бойне, друг друга,
окровавленных рук не увидев.
О! Великое это убийство стать могло бы
новинкой века,
если знал бы каждый наемник,
почему убивает другого.
Усмехаются царь и кайзер, короли по-прежнему
живы, разъезжают в автомобилях,
есть у них — любая из женщин,
розы есть и свежие яйца, масло свежее,
дом надежный и военные новости в
свежей, не лишающей сна газете.
Померещилось мне, что однажды миллионы
призраков встали и пошли в кровавых
рубахах с миллионоголосым криком.
Будьте прокляты с вашей ухмылкой, короли
кровавого мира,
будьте прокляты, царь и кайзер!

В детстве я слышал три красных слова;
Тысячи французов умирали на улицах
За Свободу, Равенство, Братство, — и я спросил,
Почему за слова умирают люди.

Я подрос, и почтенные люди с усами
Говорили, что три заветных слова —
Это Мать, Семья и Небо, а другие, постарше,
С орденами на груди, говорили: Бог, Долг
и Бессмертье, —
Говорили нараспев и с глубоким вздохом.

Годы отстукивали свое «тик-так» на больших часах
Судеб человеческих, и вдруг метеорами
Сверкнули из огромной России три
Суровых слова, и рабочие с оружием пошли умирать
За Хлеб, Мир и Землю.

А раз я видел моряка американского флота,
Портовая девчонка сидела у него на коленях,
И он говорил: «Нужно уметь сказать три слова,
Только и всего: дайте мне ветчину
и яичницу, —
Что еще? — и немножко любви.
Моя крошка!»

Красные крыши и красные коровы ярко горят
на зеленом фоне лугов, окруживших Омаху, —
фермеры везут по дорогам цистерны сливок и
фургоны сыра.

Гряда порогов пересекает реку напротив
Каунсил-Блаффс — и лачуги висят кое-как,
прилепившись к склонам холмов, окруживших
Омаху.

Стальная дуга, как узы родства, связует Айову
и Небраску над желтой, бьющей копытами
рекой Миссури.

Омаха, труженица, кормит целые армии,
Жрет и ругается с неумытой рожей.
Омаха работает, чтобы дать всему миру завтрак.

Есть в этом что-то страшное:
уличная шарманка,
цыган-шарманщик, цыганка,
обезьянка в красной фланели —
стоящие у двери
с надписью «Дом сдается»,
а шторы висят понуро,
и никого нет дома.
Такого не видел я сроду.
Бог даст, не увижу до гроба.

Шум-бум-трам-тарарам.
Хуп-де-дудль-хар-де-хум.
Где никого нет дома? Все, как один, дома.
Шум-бум-трам-тарарам.
Мэми Райли и Джимми Хиггинс вчера вечером
поженились; Эдди Джонс умер, задохнувшись
от кашля; Джордж Хэкс получил должность в
полиции; Розенгеймы купили никелированную
кровать; Лена Харт хихикает с новым хахалем;
уличный торговец кричит на чистейшем
чикагском наречии: «Продаю помидоры, продаю
помидоры!»

Шум-бум-трам-тарарам.
Хуп-де-дудль-хар-де-хум.
Где никого нет дома? Все, как один, дома.

Чья-то девчоночка, — как легко сочинить
слезливую историю о том, какая она была
когда-то и какая теперь.

Чья-то девчоночка — она играла когда-то в июне
под деревом дикой яблони, и лепестки
летели на черные волосы.

Это было где-нибудь на железнодорожной линии
Эри, может быть, на станции Саламанка,
Пэйнтед-Пост или Хорс-Хедс.

Она отряхивала с волос лепестки и вбегала в
дом, мать ей умывала лицо, и у матери
болела голова от упрямого голоса: «Не
хочу».