Анна Брэдстрит - Поэзия США

И все ж хлебнул я в Канзасе
Привольного житья
С веселыми бродягами
Такими же, как я.

Мы избавлялись в Канзасе
От страха и забот,
Там тридцать тысяч босяков
На жатве каждый год

Зовет в свои объятья штат
Людей со стороны;
Мы целый месяц в Канзасе
Всем гражданам равны.

Мы пели в знойном Канзасе
Псалмы воскресных школ:
«Звезда дневная в небесах»
И «Мирен райский дол».

Мы пели в славном Канзасе
«Свободы стяг святой» —
Под ним солдаты Шермана
Пришли к черте морской.

Столы в обильном Канзасе
Заваливала снедь;
Мы отъедались, чтоб верней
Пшеницу одолеть.

Амбар приливу хлебному
Ворота раскрывал.
Мы лезли спать на пахнущий
Люцерной сеновал.

Крутились крылья мельницы,
Вплывала в ночь луна;
Мне застилала зрение
Мечтаний пелена.

Ах, все мечтают в Канзасе
При солнце, при луне,
В рассветном полыхании,
В вечерней белизне.

А ветер гонит тополя
За облаками вслед,
А на снопах и на ветвях
Лепечет лунный свет.

Жеребенок, ты фермеру дан на срок —
Без греха обломать, чтобы вышел прок,
Но вороний грай, точно черный рок,
Пролетел над тобою зловещей тенью…
Ах, как бабочкам сладко цветы целовать,
Запах трав повергает душу в смятенье!
Что ж бояться постромок и шпор и кнута?
Жеребенок, ты не перестанешь плясать!

От рождения гордость в тебе велика —
Предки в царственной пляске неслись сквозь века,
И на ферме — в тебе лишь душа человека,
Ты являл ее ржаньем, брыканьем, храпеньем
И на тех, кто собрался тебя обуздать,
Как с фронтона, посматривал с подозреньем.
О Эллады вернувшаяся красота,
Жеребенок, ты не перестанешь плясать!

Стрекотали кузнечики: — Прыгай из пут! —
Воробьи горлопанили из закут:
— Если людям невесело — пусть помрут! —
Но не злобу ты чувствовал, а презренье
И последнюю ставку сумел проморгать:
Приступили объездчики к избиенью —
В их словах и на лицах одна срамота,
Жеребенок, ты не перестанешь плясать!

Как вороны закаркали: — Кончен бал! —
Когда жатку назавтра ты в поле гнал.
Запыхались мулы, а ты плясал,
Ты скакал, как скакун, трепеща нетерпеньем,
И, запутанный упряжью, начал играть,
Пьяный возчик тебя кровянил с исступленьем,
И безмозглые мулы терзали с хвоста…
Жеребенок, ты не перестанешь плясать!

В твой последний полдень, в последний миг
Под кувалдой зноя обрушился мир.
Кровожадные мухи слетелись на пир
И искали в ранах смертельное тленье.
Люди добрые, Божью призвав благодать,
Задержали жатку тебе в избавленье.
Так ты пал, убежав от людей и кнута,
Жеребенок, не переставший плясать.

Негры в винном погребе
подняли шум,
Пьют, ревут пьяную хулу,
Орут, шатаются, дубасят по столу,
Ку-ла-ком
дубасят по столу,
Бьют по днищам бочек,
лупят наобум,
Палками и щетками:
бум, бум, БУМ.
Шелковым зонтиком в бочку черный
грум —
Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БУМ.
В погребе клубами дым и пар.
Вот что мне привиделось сквозь
пьяный угар:

Я увидел Конго,
простертое в ночи,
Стремящее сквозь заросли
струй своих мечи.
И вдоль его берега
на мно-го верст
Людоедов пляшущих растянулась
горсть.
Я услышал песен кровожадный
стон,
Под берцовой костью рокочущий
гонг.

«КРОВИ!» — выли дудки и флейты
ворожей.
«КРОВИ!» — выли маски
колдунов-вождей.
«Закружитесь в вихре барабанной
дроби!

Все в поход! Все в поход!
Вверх по ущельям
угоняйте скот!
Все, что ни встретится, все вверх
дном!
Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БОМ!
Бинг!»

Вдоль по всему берегу ухают гонги,
А за ними пляшущий, воющий хор
От самого устья мощного Конго
Вплоть до истоков средь Лунных
гор.

«Смерть — это Слон,
Бешеный и дикий,
Ужас наводящий,
Пеною покрытый,
Слон
с кровавыми и злобными глазами.