Дмитрий Дарин - Осиянная Русь

Только нету в измене ошибки,
А лишь трезвый верный расчет,
Вот с того я рюмками липкими
Запечатал собственный рот,

Чтоб не взвыть от смертельного горя,
Чтоб не плакать в мутный стакан,
И, с Всевышним отчаянно споря,
На себя примерил аркан.

Не пока не сбылось удавиться,
Потому теперь, тих и суров,
Я из окаменелой столицы
Возвернулся под отчий кров.

Брызнет грусть из-под небес,
Клин ножом заужен,
Что любовь моя – порез,
Раз уже не нужен

Той, что в сердце проросла,
Да цвела другому…
И я чувствую в висках
Смертную истому.

Всюду слякоть, всюду грязь,
Избы смотрят криво.
Побреду я, помолясь,
По степям да нивам.

А кого навстречу мне
Бог пошлет, не знаю…
Плачут птицы в вышине,
Да собаки лают.

То ль со зла меня хулят,
То ли поминают,
Что любовь моя – петля,
Да судьба косая.

Встану я под жёлтый клен
Да на глаз примерюсь,
Раз заранее прощен
За хмельную ересь.

Скошен жизни русый сноп,
Гроб из дуба срубят,
Целовать холодный лоб
Мне другая будет.

Друг старинный не придет,
Прочих будет валом…
И как ныне, клин прольет
Грусть в строю усталом.

У России своя глубина,
Там, где тонут тельцы золотые,
И лишь наша, лишь наша вина,
Что страдой прибывают святые.

Мне твердят, что эпоха не та,
Небеса, мол, без Бога пустые,
Но незримая есть высота
У пернатой сердцами России.

У России другой окоем
За пределами их горизонта,
Кто в Отечестве Божьем своем
Промышляет гешефтом от черта.

У России своя красота,
Что не выразить даже поэту,
Здесь истоки всего на лета,
Только устья у Родины нету.

Грусть польёт с небесной сини,
Стонут журавли,
Словно плачут по России,
Утонув вдали.

Мне бы, мне бы в небо с ними
На закате дня,
Только, видно, места в клине
Нету для меня.

В колокольных белых звонах
Молча помолюсь,
На берёзовых ладонях
Носит меня Русь.

А озёра – словно слёзы
Родины моей,
И саднит, саднит занозой
Оклик журавлей.

Что разлука – дым вчерашний,
Новой лаской пьян,
Но на жизни черной пашне
Жабник да бурьян.

Ивы лишь меня жалели,
Косы расплели…
Не по мне ли, не по мне ли
Плачут журавли?

Я стою среди полей
Убранных, скошенных,
Сердцем Родины своей
Чувствуя усталь.
Я стою среди полей,
Дней моих крошево…
И последних журавлей
Отпускаю вдаль.

А любовь лежит в пыли
Колосом брошенным,
Что сберечь мы не смогли
В сенокосе лет.
Чувства липой отцвели,
Сердце в кровь сношено,
Но вернутся журавли,
А любовь уж нет.

Я не ведаю страны
Ласковей, горестней…
От войны и до войны —
Мера бытия.
В поле синей тишины
Пропадут вскорости
Птицы русской стороны,
А за ними – я.

Он лег на сгибе, мне висеть на срезе
Под белый звон колоколов,
Закроет врач историю болезни,
Черкнув: «душевно нездоров».

Да полно вам, я многих был железней
И духом, да и телом тож,
Вы назовите тех в истории болезни,
Кто к сердцу мне приставил нож.

И как они мне в душу скопом влезли,
Клялись и в дружбе, и в любви,
И первый том истории болезни
Весь в красных кляксах от крови.

Но взять меня ножом нельзя – хоть тресни,
Лишь разбудили Божий дар,
И я вписал в историю болезни
Поэм своих тревожный жар.

Хотел я людям этим быть полезней,
Раз быть любимым не пришлось,
Но только вот история болезни
Тоской сшивается насквозь.

И чем в народе я ходил известней,
Тем больше жали удила,
Среди известных обществу болезней
Добро подчас заразней зла.

Но слов уже не выкинешь из песни,
Кто жил не зря, помрет не зря —
Страны своей историю болезни
Поэты пишут – лекаря.