Дмитрий Дарин - Осиянная Русь

Что-то русское в напеве так за сердце тронет…
Утонул под воду месяц под тужиль гармони.

Я хожу на речку каждый вечер
Окунуться в розовой заре,
Чтобы стало проще мне и легче
Босиком на клеверном ковре.

Пожалею жёлтые кувшинки,
Не сорву их мокрые тела,
В пыль веселый, тянет на поминки
Гармонист с соседнего села.

Там кого-то вспомнят не ругая,
Я гляжу в судьбы своей обрыв.
Кем же ты живешь, моя родная,
Про меня, живого, позабыв?

Поклонился ветру гордый тополь,
Разговор затеял старый бор.
Хорошо мне ль, грустно ль, одиноко ль,
Я и сам не знаю с давних пор.

Голову наклонят ниже ивы,
Будто плачут тихо обо мне,
Волосы густые и красивые
Распустив по берега спине.

Но в прохладе день утонет быстро,
Закудрявит дым трубы дупло,
И в сенях постелют гармонисту,
Что в свое уж не дойдет село.

Я хожу на речку каждый вечер
По поспелой яблочной поре,
Ничего в России так не лечит,
Как купаться в розовой заре.

Звезд мерцают головешки,
Я один, и ты одна,
Болью с грустью вперемешку
Сыпет шалая луна.

В свете белом, в свете стылом
Обернуться нету сил,
Ты другого полюбила,
Я другую отлюбил.

Бог прощает слишком строго
Тех, кто в счастье виноват,
По одной уйдем дороге,
Ты – вперёд, а я – назад.

Ветер режет, знает будто,
В спину легче или в грудь,
Ты идешь сейчас к кому-то,
Я бреду куда-нибудь.

А по следу в снеге хрумком
Волком гонится тоска,
Оттого мила мне рюмка,
Что снимает боль с виска.

Этой ночью, грустной ночью
Твое сердце заживет,
А мое порвется в клочья,
Если не застынет в лёд.

Бог плеснет на угли синью,
И, как беглая жена,
В одиночестве и стыни
Сгинет блудная луна.

В конце на Никитской в богемном кафе,
Что рядом с бразильским послом,
Сидел я – не пьяный, а так – подшофе
И думал вовсю о былом.

Народу немного, но шумный народ,
И грустное пел гитарист,
И двое лишь слушали, как он поет,
Простой ресторанный артист.

Напротив меня в благородных очках
Сидел седовласый старик,
Виски зажимая, как будто в висках
Не песня звенела, а крик.

Изящные пальцы, на шее платок,
Старик за собою следил…
И, только певец в огорчении смолк,
Есенина спеть попросил.

Я рюмку налил, что ж – грустить, так до дна,
«Мой последний, единственный друг»,
Старик, что напротив, бокалом вина
Меня поприветствовал вдруг.

Пронзительно брызнула глаз бирюза
За дымчатым модным стеклом,
И словно меня затянуло в глаза
Того – за соседним столом.

Всю песню смотрел на него я в упор,
Слова словно слезы текли,
И что то… курносость, изящность, вихор —
Узнать мне его помогли.

Неужто потомок какой-то шальной?
Известны, быть может, не все?
Да нет, наважденье… иль вывих чудной
В крутящемся лет колесе?

Последняя нота, я рюмку в руке
Всю песню, как нож, продержал,
Вовсю признавая того в старике,
Кто к песне слова написал.

И, глотку задрав, выпил, тайной томим,
Чтоб чуть посветлело в крови.
Сергей Александрыч, он был бы таким,
До родов моих доживи.

Никто не похлопал, вздохнул гитарист,
Снимая гитару пока,
Я рюмку поставил, чтоб выпить на бис,
Глядь – нету того старика.

Исчез, не ушел, не поднялся, а так —
Как будто и не было тут…
Иль призрак подался в попроще кабак,
Где пьют под него, а не жрут.

Ну что же, во времени мы не сошлись,
В пространстве, видать, привелось.
Знать, только поэтами русская жизнь,
Как ниткою, шьется насквозь.

А может быть, скучно великим во мгле,
Иль дали дожить под конец,
Чтоб знал, что не зря в англетерной петле
Примерил терновый венец.

Теперь в то кафе я почаще хожу
И больше плачу чаевых,
Но… больше Есениных не нахожу
Ни старых, ни молодых.

Мы жарим жизнь на масле здравомыслия,
И оттого в недолгие лета
Жиреют души, бряклые, обвислые,
Не пролезая в райские врата.