Мышей копошенье. Жужжание пчёл. Я город, как старую книгу, прочел. Прочел самоварное золото лиц. В той книге порой не хватало страниц. Себя искушал – «остальные дорви!» Поскольку была в ней глава о любви. О тайной, ристальной, как в старом кино: в купеческом доме горело окно, сирень осыпалась на рыжий атлас. И девушка пела: «О, бархатцы глаз!» Читала: «О, зверь, в темноту изыди!..» И руки свои прижимала к груди.
Я слушал её и не слышал её. Сквозь толщи столетий летело копье. Сквозило, шипело в сплошной темноте. Но чаем с вареньем – закат на холсте. И чайно-злащеная сонная прядь. В ажурных подушках резная кровать. Слова далеки, а раздумья горьки…
Уснуть мне не дал тот костер у реки.
«Как темна снеговая вода!..»
Как темна снеговая вода!..
Возвращенье былых отражений.
И от их бесконечных кружений
я уже не уйду никуда.
Разведу под скалою костер
и собак отвлеку разговором.
Между мною, рекою и бором
состоялся ночной разговор.
Мол, пора по лугам расстилать
жар внезапных таёжных соцветий.
Что невинную водную гладь
поцарапает утренний ветер.
И душа отлетит от огня
отраженьем на волнах червленых,
где поселятся после меня
невесомые ветви черемух.
Пока я пел, что цвет, клубясь, сошел с черемухи, уже и листья, отзвенев, бесследно сгинули. По краю убранных полей стоят подсолнухи, на поздней утренней заре в огне да инее.
Пока я чувствовал, как ты живешь раскольницей, лопатки острые знобит под легким платьицем, росло безверие моё. А чем восполнится? Душа роняла белый цвет. А чем оплатится?
Пока невежды да слепцы про грех долдонили, ты становилась вопреки еще невиннее. В опустошение вошла, слепя ладонями. И мне открылся новый путь – в огне да инее.
«А есть ли жизнь под солнечной горой?..»
«А есть ли жизнь под солнечной горой?
Скажи мне правду, дедушка Мелетий»…
Из первого тумана во второй
перехожу и возвращаюсь – в третий…
«Что смеешься, милая мулатка…»
Что смеешься, милая мулатка,
дозволяя каждому – своё?
У Христа за пазухой не сладко.
В подреберье – римское копьё.
«Возлюби Себя Всея Руси…»
Возлюби Себя Всея Руси.
Лишь затем всходи на небеси.
Что-то своё
на листочках кропаю,
глазом на небо кося.
Ты закипаешь,
а я выкипаю,
в этом и разница вся.
Я, пальцы разнимая,
упраздняю
преемственность веков,
увы и ах!
Коней на переправе
поменяю
на росомах…
У каждого прайда
своя правда.
Одни на парад,
а другие – с парада.
Дно сквозное…
Всё земное
оставляю на потом.
Всё – иное.
Нужно Ноя,
перепахивать Потоп.
«Говорю внуку: «Пойдем, Дём…»
Говорю внуку: «Пойдем, Дём,
жизни науку, шутя, скрадём!»
В сомненья,
в боли,
во всплески бессонниц,
в мир удивительный
поэты пришли.
А саламандры
с кипящего Солнца
смотрели на них
как на протуберанцы Земли.
«И тогда она, рассыпав жемчуг…»
И тогда она, рассыпав жемчуг,
говорит: «Нельзя в себе копить»…
Он всегда любил продажных женщин,
у которых было что купить…
«Глядят из окошек сто кошек…»
Глядят из окошек сто кошек,
когда поднимаю стакашек.
Мерцает раскосая мгла.
Сто крошек смахну со стола.
«Вдруг обойдет на повороте…»
Вдруг обойдет на повороте
какой-нибудь Буаноротти…
«Заплутать в мирах – как не фиг делать…»
Заплутать в мирах – как не фиг делать.
Пастушок возводит цитадель.
«Что такое восемь? Это – девять,
десять, двадцать, тридцать и т. д…»
– Будет рыбка разная ловиться.
– Вы откель, ребята?
– Из ЧК.
Скрипнувшая ночью половица
обрывает песенку сверчка…
«Гордецы, пропойцы и шалавы…»
Гордецы, пропойцы и шалавы,
горний мир не тот,
где нечет-чёт…
Я всегда земной боялся славы,
что меня от мысли отвлечет.
Читать дальше