Андреич - Комедия ангелов

Нет, не гожусь я этаких чудес,

С воображеньем полная морока.

Зачем я только в тот челнок полез?

Но Пушкин мне поверил! Вот причуда —

Волков боишься, так не суйся в лес —

85Век просидишь, и не узнаешь чуда!

Иван-царевич волка оседлал,

Коль тот конягу с зайцем перепутал.

Но серый волк хитрей иных менял,

И предлагал он всяческих диковин,

Не просто так – другой поживы ждал

91И слопал тех, кто сказки не достоин!

1«Такая ли надёжная охрана

Оберегает эти рубежи,

Как прятала неведомые страны,

Ты, Александр Сергеич, расскажи,

Поведай мне раскованные дали,

Исполненные таинства и лжи,

Что полчища безумные рождали,

Стремящихся в Эдемовы сады.

Секретные поставлены врата ли,

Укрывшие спасённых от беды,

Иль путь тернист за горными цепями;

Иль воинства, сомкнувшие ряды,

13Бесчисленные множества распяли

Не заслуживших благости небес,

Как тушу льва с застывшими когтями

И брюхом, вспоротым наперерез.

«Обширное ты изложил посланье…

Дозволишь ли попробовать на вес

Такое вот премилое желанье?

Но выполнить попробую его.

Ответь-ка мне: ты слыхивал преданье

Про камень смерти?» – «Как и большинство,

Что с книгой никогда не расстаётся». —

«Но это голубое божество

25У тьмы веков лежит на дне колодца,

Внутри себя беду храня и страх.

Но иногда счастливцам удаётся,

Отодвигая предрешённый крах,

Вознаградить себя подарком лучшим

И не покрыть позором бренный прах.

Алмазом смерти с именем тягучим

Он не был до минуты роковой

И поклонялся божествам могучим

Всевидящей волшебной головой,

Но был похищен воровскою дланью

И продан в рабство страстью вековой.

37Как только день забрезжил смутной ранью,

Жрецам открылась страшная беда,

Но вор бежал, бежал быстрее лани,

Не чуя ног, не ведая стыда.

Кошель с деньгами не давал покоя,

Да, впрочем, и не даст уж никогда.

Но всякого, кто камень тот рукою

Ласкал, любуясь сказочным огнём,

И воспевал возвышенной строкою,

Судьба карала, разрываясь в нём.

Но тех несчастных здесь найти непросто,

Ведь звёзды светят ночью, а не днём».

49Красот небесных наглядевшись вдосталь,

Я всё ж заметил странный блеск огня.

В глухих морях на каменистый остров

Маяк поставить должно. В свете дня

Он над скалой возносится высоко,

Жизнь моряков спасая и храня.

А ночью свет его летит далёко…

Сигнал похожий мне заметен стал,

Как если б над волнами одиноко

Возвысился таинственный кристалл,

Всю горечь мира воплотив в мерцанье,

Он этой болью по глазам хлестал.

61И было молчаливым созерцанье

Трагического ритма маяка,

Но вот вдали послышалось звучанье —

Звенела упряжь. Голос ездока

Вонзался в позолоченные вожжи

С отчаянным смиреньем батрака.

Виденье распухало, словно дрожжи,

Поставленные в тёплом уголке;

Переливался синеватый отжиг

На кольчатом переднем поводке;

Собачья снаряжённая упряжка

Была от нас уже невдалеке.

73И, словно капли, тающие вязко,

Заплаканно уронит с ночника,

На обликах собак светло и ясно

По два блестели тусклых светляка.

Замедленная эта киносъёмка

В себя вбирала долгие века.

Я видел всё отчётливо и ёмко:

Погонщик на подушке восседал

И левою рукой поводья комкал,

А правой…будто что-то выжидал —

Возможно, шляпу снять хотел при встрече,

Потупив в опоздание глаза,

85Хотя не шло о времени и речи.

Мой Пушкин был и тут на высоте,

Вновь преподав уроки красноречья:

«Привет тебе в небесной чистоте!

Ты снова, Жан Батист, наш псарь от бога,

Тревогой озабочен? Мысли те

Пора уже отбросить хоть немного,

Пока лихого странника времён

Задержит здесь проезжая дорога».

Я, право, был немало удивлён,

Такую речь поводыря услышав.

Чтоб мой приход кому-то стал вменён

97В обязанности, нужен голос свыше.

И этот обветшавший толстячок

Был принуждён ценить его превыше.

«Конечно, Тавернье всегда молчок,

Когда тасуют господа колоду,

Уж он заметит каждый пустячок

И поспешит за ним в огонь и в воду.

Ведь с тем алмазом что произошло:

Едва купив, я поспешил дать ходу,

На судно сел загадочным послом.

Пока морями шёл – дрожал от страха

И господа молил, чтоб повезло