Поэт Александр Рудт опирается в душевных недугах, как на добрый посох, на природу. Но и он ведь лечит только страждущих ей и её, томимых её красотой, благополучием и мучимых разором в ней…
Настроенческое постоянно обрамляет точные мазки художника: ветер – «искренен, уютен, щемящ»… И хотя поэту не чужды изыски изобразительности, оригинальные тропы («О, как грохочут ледяные ивы!», «Эмигрируют тучи // в ненасытную даль», «Огромные голодные снега…», «Как копыта на берёзе – чаги», «И ликёра гуще воздух // и киоска жжёт дюраль»), всё-таки духовные ветра и течения главенствуют, обтекают материальное вещество его стихотворений, высекая тот самый «свет из глубины».
Из любви к «древнему вину» Природы естественно рождается и боль за её поругание. Поэтическое решение «поруганной красоты» решается чем-то большим, чем обозначение голых фактов, пусть и очень острых. Сам поэт заболевает виной. Сердце его, душа томятся ей. Меня потрясло следующее стихотворение:
..это не лес вырубают —
планово, неторопливо…
Это меня убивают…
Детство, ты слышишь? ты живо?
Как ослепляло, мерцало,
вечным, опорой казалось,
пело вослед, окликало —
и – ничего не осталось…
Вырубы возле посёлка.
Взвыть бы с тоски – не сробею! —
если родился бы волком,
ан – человек – не умею.
Эй, лесорубы – что стоит? —
я с вас снимаю вину —
плёвое дело, пустое —
вы и меня – как сосну…
Кто я – без памяти, счастья,
музыки, эха, себя?
Что это солнышко застит,
видимость влагой рябя?
Насколько оно глубже, драматичнее множественных декларативных поэтических ораторствований на эту же тему. И я, как читатель, как соплеменник поэта гибну вместе с ним «без памяти, счастья, музыки, эха, себя». Я тоже был поражён в самое сердце открытием собственной гибели вместе с гибелью, казалось бы, «вечной опоры»…
Обаятелен, духовен, светоносен культурологический шлейф нажитого и не белыми нитками вшитого в ткань его стихотворений. Единственно необходимо, созвучно смыслу и гармонии каждого текста вспыхивают, звучат на «ветках строк» голоса Бунина и Овидия, Цветаевой и Пастернака, Тютчева и Лермонтова. «Эпоха и миг» едины. И вот преспокойно является на вертолётную площадку апостол Пётр с ключами, а пространство двора, пронизанное светом и зноем, является нам Эдемом. Библейские и мифологические реминисценции, история и русский фольклор углубляют гиперподтекст его стихотворений, и внедряться в него – одно удовольствие; а, уютно устроившись в нём, приятно сознавать всегда колеблющуюся «под ногами» глубину смыслов и чувств, доступных и являющихся каждый раз в новом для читателя свете.
А Федору Ивановичу грустно.
И юг, и Ницца – что ещё желать?
И во вселенной – божья благодать.
Но в сердце – странно! – холодно и пусто.
Заботой русской поражён навек,
он, целый век проживший на чужбине,
глядит на паруса в просторе синем…
Что дипломат? – усталый человек.
Опять глупцы вокруг заголосили,
Он смотрит вдаль. Всё колет и горчит.
И европейский мир не различит
уткнувшейся в его плечо России.
Православие Александра Рудта освящено истинным его ароматом. Оно включает в себя всё человеческое, растворено в дорогих каждому из нас приметах. Духовная поэзия Александра притягательно поэтична и лишена всякой односторонности, предвзятости, догмы. Хотя «дыхание Бога» слышно в десятках стихотворений его книги. Ничего не забалтывается, не выхолащивается. Один раз только мы слышим ЕГО Слово. Бог молчит, не даёт ответить и поэту, «но хорошо до слёз»! Хорошо и нам от духовных ветерков в строфах поэта…
Так же не банален и патриотизм поэта. Он сердцем понимает, что насыщение стихов о Родине актуальным и злободневным словарём дня нынешнего крадёт их из вечности, что стихотворная плоть требует другого. И он находит это другое:
Негромко исповедуясь о пройденном,
не поднимаю колокольный звон —
в грудь не стучу, и не кричу о Родине…
Зачем? Не суетясь, в ней растворён.
Не сглатывалось иногда
Всевышнему
молитв и жалоб суетных не нёс.
Всё легче, легче отсекаю лишнее.
А мир светлей от новых майских гроз.
И не пугает хмыканье надменное,
когда дерзаю слабым языком
высказывать больное, сокровенное,
и не боюсь казаться дураком.
И век во всех аспектах принимающий,
пока дышу – и мыслью не солгу.
Вдыхаю миг, до почек пробирающий —
счастливый на летейском берегу.
И хоть и произносится: «Не надо о России. Помолчим» – а глубокого, больного и светлого, сказано много. И сказано сильно, не затёрто.
Читать дальше