Алексей Кащеев - восемнадцать плюс

Где ты, где ты? Где здания вокруг?
Где тот троллейбус, что уже не ходит?
Где, наконец, коллега твой и друг,
чинивший обувь при любой погоде?

Нет ничего. Но те же небеса, и то же солнце из тумана брезжит.
Другие лица – те же голоса, листва другая – но деревья те же.

Другой маршрут – но мы с тобою те,
рука в руке, фаланга на фаланге,
И та ворона, сидя на шесте, глядит на нас разумно, словно ангел.

Мэр Москвы выходит в город,
Мэр Москвы идет в народ,
рвет рубаху, топчет шапку,
говорит, что он урод,
бьется в приступе падучей,
раздирает в кровь лицо,
разгоняет Ленинградку
и Садовое кольцо,

Он проходит мимо храма,
громко в колокол звонит,
исцеляет прокаженных
и с звездою говорит,
мэр Москвы в метро ныряет,
посреди людской пучины
террористов выявляет,
обезвреживает мины.

Пробегает кросс на лыжах
и с горы съезжает в санках,
он играет на гармони,
стелет скатерть-самобранку,
а на ней блины, икорка,
да грибов соленых кадка,
кормит нищих он, убогих,
всех, кому пришлось несладко.

Приезжает он в Билингву
и читает впопыхах
две поэмы, два верлибра
и один роман в стихах,
ловит тачку до Манежки
и, хоругви теребя,
на коленях подползает
к стенам древнего Кремля.

За народ он Бога молит,
за него он слезы льет —
ничего не понимает
наш ублюдочный народ.

Это конец. Поезд медленно мчится.
Мирно лежу, вспоминая другое.
Хуже того – это было в провинции,
Хуже того – это было со мною.

Время шаталось, как пьяная женщина,
Падали листья – тогда была осень.
Помню гостиницу, в сколах и трещинах,
В небе сибирском невнятную просинь.

Были: фонтаны, аллюзии к Кушнеру,
Яблоки в парке, река словно море,
Мыло и бритва, буфетчица скучная
(Хуже того – это было со мною).

Были: шатание влево ли – вправо ли,
Пиво с утра, а на завтрак – каша,
Множество чаек, которые плавали,
И воробьев, мои рифмы клевавших.

Стоит уехать из этого города,
Поездом скорым, в вагоне плацкартном,
Сумку сжимая, икая от голода —
Хуже того – не вернуться обратно —

Чайки потонут и небо развалится,
Все воробьи растворятся в асфальте,
Даже буфетчица с мужем расстанется
И с чемоданом уедет в Тольятти.

Волны в реке, как в кастрюле, запенятся
И обратятся все яблоки в завязь —
Город сожмется до трещины в лестнице —
Той, у которой с тобою прощались.

Речи праздничного президента
Слушает мой пьяненький народ.
Начиная с этого момента
Буду ненавидеть Новый год.

Он приходит бутафорским гадом,
В нем куранты блеют, как баран,
Расцветает детскою отрадой,
Поводом нажраться вдрабадан.

Ждут его и весело, и тупо,
В магазинах толчея и ад,
Елки новогодние, как трупы,
На базарах мрачно возлежат.

У метро, в ларьке, с лицом помятым,
Судя по наколкам, из тюрьмы,
Старый хачик соблюдает свято
Ритуал приготовленья шаурмы —

Тот же самый. Те же мандарины,
Оливье, подкисшее пюре,
Телевизор, гости, запах винный —
Я умру, должно быть, в январе,

На рассвете, в собственной квартире,
И тогда уже совсем всерьез
Мне подарит жизнь в загробном мире
Белый и крылатый Дед Мороз.

Стоишь над пропастью и видишь
твой город храмы и мосты
спешат водители куда-то
желают вовремя успеть

И пассажиры лезут в транспорт
друг другу ноги отдавив
а ты стоишь и наблюдаешь
и думаешь как дальше жить

Тем временем маршрутки ездят
сосед спешит с вином домой
увы он счастия не ищет
и не от счастия бежит

Гуляет женщина с собакой
и пишут школьники диктант
Мешает эта мелочевка
За нею смысл жизни скрыт

А бездна эта под тобою
всего лишь крыша гаража
в траве бычках пивных бутылках
и даже если упадешь

Не разобьешься а всего лишь
сломаешь ногу в трех местах
два месяца и будто новый
ты будешь бегать и плясать