Дмитрий Пригов - Монады

Отец напоминал ей об этом.

– Ах, да, да! – делала вид дама, что вспоминает и узнает. – Такой стройный и многообещающий юноша. Помню, помню.

Какой юноша?! Отец был тогда еще вполне невразумительным подростком. А и неважно.

Репутация у нее в эмигрантских кругах была весьма и весьма сомнительная. Да теперь, под старость, ее это и не волновало. Она даже мало что припоминала из своих славных петербуржских времен. А говорили, что с группой самых радикальных авангардных художников дама сама отметилась в прежней столице Российской империи весьма экстравагантной акцией. Вместе с шестью или семью из них она проехалась по городу голой в трамвае. Да, абсолютно нагишом. Что-то неслыханное! Впрочем, кажется, это случилось уже после революции, в первые годы советской власти и полнейшей неразберихи.

Муж ее, кстати, слыл немалым симпатизантом большевиков еще до революции, помогая им деньгами и укрывательством. Значит, мы ошиблись, в ее салоне вполне могли бывать и участники будущего октябрьского переворота, мирно перемешиваясь с утонченными интеллектуалами и порывистыми поэтическими натурами.

После указанных событий он, супруг ее, даже получил у большевиков какую-то должность. Но небольшую и ненадолго. Тогда все было ненадолго и стремительно. Его расстреляли. За что, почему – никто не расспрашивал. А почему, спрашивается, и нет? Допытываться было бессмысленно. Про то не ведали, верно, и сами расстреливающие. Одни дали должность, а другие расстреляли. И всякий прав.

Какими путями она добралась до Китая – незнамо. Сама дама о том особенно не распространялась. Так что понятно, какая у нее после всех подобных пертурбаций могла быть репутация в строгих, да и нестрогих эмигрантских кругах. Хотя с репутациями по обе стороны враждующих лагерей дело обстояло сложно и неоднозначно.

Теперь старая и неряшливая, она целыми днями просиживала за своим нескончаемым пасьянсом. Трудно было поверить, что когда-то она, стройная, знатная и богатая, блистала в своем роскошном артистическом салоне и покоряла многие артистические (и не только артистические) сердца. Но ведь было. Было! Отец подтверждал это. Собственно, в память именно тех благословенных лет он безропотно и держал ее у себя. Кормил, одевал и обхаживал. Мать только пожимала плечами.

Кстати, в их доме кормилось немалое количество прочих неведомых и неведомо каким путем заброшенных сюда непутевых, непристроенных российских эмигрантских личностей. Девочка могла припомнить, как на субботние открытые столы стекались к ним престраннейшие типы.

Вспоминался некий старик, у которого во внутреннем кармане, ближе к сердцу, была припрятана милая плоская металлическая фляга с коньячком. Изредка он склонялся к левому обшлагу поношенного пиджака и через тонюсенький шланг потягивал горячительное. Делая эдакий непринужденный вид, он производил эту операцию как бы скрытно и незаметно. Естественно, все знали про сей нехитрый и многократно воспроизводившийся во многих городах и весях многоязыкого мира трогательный секрет Полишинеля и, посмеиваясь, наблюдали за постепенно наливавшимся красным цветом его вроде бы отрешенным лицом.

Приходили старушки-близнецы. Они улыбались и молча, не присаживаясь, кушали. Кушали аккуратно и, как маленькие птички, совсем немного. По невеликой потребности невеликого организма или, возможно, по сохранившейся и до сей неблагодарной поры гордости и благородству хорошо воспитанных дворянских девиц. Хотя какая уж тут гордость?!

Сказывали, что в их доме обитало бесчисленное количество кошек, которых сердобольные сестрички подбирали по всем безжалостным к ним улицам и закоулкам китайского пригорода, где сами по бедности и обитали. На какие скудные деньги они умудрялись прокормить их – неведомо. Но ведь прокармливали! Уходя из гостеприимного дома, они как бы украдкой уносили с собой для своих тощих питомиц какие-то крохи пищи. Им это попускали.

Иногда одна из сестер сходила с ума. Она являлась ярко накрашенной, напудренной и нищенски безумно разодетой. Близняшка пыталась ее загородить своим хрупким телом. Вроде бы удавалось – у сестры ее тельце было не крупнее. Не приводить же сюда больную сестрицу здоровая не могла, так как, по всей видимости, питались они скудно и нерегулярно. Изредка из-за спины здоровой и смятенной близняшки вытягивалась тощая, обтянутая старчески веснушчатой кожей, почти обезьянья лапка, и слышалось:

– Дай тыщу! Дай тыщу!