Дмитрий Пригов - Москва

Мой недолгий опыт жизни (всего 36 лет) в Советском Союзе привел меня к одному верному заключению, что нынешние люди, берясь за перо или вешая свои уши на гвоздь внимания при слушании написанного творческой частью населения, говорят (или слушают) с пушкинско-достоевско-толстовским акцентом. В лучших случаях с зощинковско-хармсовским. Наиболее губительным я считаю здесь хармсовское персоналистическо-волюнтаристское отношение к этой, слава Богу, не нежной стороне народной души.

Вот был со мной случай. В бытность свою студентом московского художественного института предпринял я как-то поездку в Узбекистан при содействии уроженца тех мест, а потом моего соученика по художеству, скульптора Александра Александровича Волкова, и попал там в город Фергану, а там (по причине уважения к всяческой столичности) – на худсовет. И вот в череде многих входит человек-художник, весело и добродушно полупьян, полузасыпан табачным пеплом, полупомятый в лице и костюме, с полуполным зубами ртом, и вносит огромный портрет вождя Карла Маркса, списанного с крохотулечной черно-белой фотографии, отысканной в какой-нибудь местной газетенке или в чьем-нибудь семейном архиве. Ну, дело у нас, художников, привычное. Все идет хорошо – и похож, и краски для глаза нераспознаваемы, чтобы прицепиться к чему-нибудь – все хорошо. И тут в голову одному из членов совета приходит в нелепый вопрос, поразивший меня наличием в этом, далеко не интеллигентского образа, человеке интеллигентского непонимания сути жизни в народе образов событий, образов людей и образов идей. «А почему, – спрашивает он – глаза голубые?» – «Как почему? – естественно удивляется творец. – Ведь он же ариец!»

В дополнение к этому хочется вспомнить, что меня всегда интересовали кандидатуры на замещение вакантных должностей чина народных героев. Например, пластичное и милое сращение Георгия Победоносца и Аники-Воина в лице Василия Ивановича Чапаева. Интересен и образ страдальца за правду и народ. Масса интересного.

Вот тут-то и хочется избежать опасности сугубо горизонтального среза времени, который порождает либо чистую иронию, либо стилизаторство, типа неоклассицизма. Нужен вертикальный, честно взятый и прослеженный и искренне воспринятый срез времени от вершков до корней.

Что касается тех возражений, которые я слышал от некоторых серьезных, но не в ту сторону, читателей, о назойливости и так надоевшей темы – то это и есть свидетельство еще юношеского (не их лично, но социально-культурного возраста целого слоя населения) максималистского отношения к данному моменту, как некоему фантому который можно изжить, преодолеть одной силой желания, страстью волевой идеи. Но все ценно только жизнью, облепляющей мясом всякую когтистость, прирастающей к цельному организму вечности и не могущею быть переносимой с места на место, подобно некому бумажному макетику. От этого происходит и другой, не менее опасный, способ восприятия этой жизни и ее оттиска на листе как предмета для юмора. Причем способ восприятия приписывается принципу воспроизведения.

Это не так. Я предельно серьезен и жизнелюбив.