Екатерина Полянская - На горбатом мосту

…

Вот баня, что нынче заброшена, —
совесть нашего города,
которую давняя грязь уже не оскорбляет.
Никто не виновен.
Просто – время пришло.

Ни дверей разверстые рты,
ни окон глазницы
не манят уже никого.
Только плесень
лишаями украсила стены,
видавшие девичью плоть
и мускулистых мужчин,
пришедших, чтоб убивать
и оплодотворять.

Был тут котёл паровой и переплетение труб,
навеки остывших в руках собирателей лома —
алхимиков, что из любого металла
умудряются выплавить деньги,
а потом превратить их в вино.

Банщик последний впал в меланхолию,
теперь
могила его – украшение здешнего кладбища.
И неизвестно, попал ли он на небеса.
Так часто грешил
неумением взгляд обуздать.

…

В опустевших казармах
на окраине города
ветер истории
пахнет ваксой и смазкой ружейной.
Полно тут железных коек,
помнящих
напряжённые чресла тысяч солдат разных армий,
рождённых для жизни,
но зачарованных тайной
государственных интересов
и готовых к убийствам и смерти.

Теперь, когда опустели казармы,
никто не знает, что с ними делать.
Согласиться ведь трудно,
что кровь проливалась впустую.
Ведь око за око и зуб за зуб —
извечный порядок вещей.

Истинные патриоты хотят
разместить здесь тюрьму.
Её несложно заполнить солдатами,
когда пробьёт час испытаний.

…
В том домена улице Пилсудского, 4 —
бывшей Данцигер Штрассе, потом – Красной Армии —
жили родители моей жены Марии.
Её отец – «Граф» Бронислав,
Бывший начальник почты в Липске,
организатор подполья,
узник Освенцима и Маутхаузена,
выбрал жильё,
тесное, как голубятня —
навидался он досыта просторных бараков,
вместительных плацев
и вмещавших в себя ещё больше
печей крематориев.
Когда он пал жертвой врачебной ошибки,
мы нашли у него банку пороха,
машинку
для закатки патронов
и двустволку.
Вот тогда мы и поняли,
Откуда черпал он веру
В то, что его «уже никогда не возьмут».

В подвальчике был магазин, довольно дешёвый.
А немного повыше
проживал часовщик – алхимик, создавший
вечный хронометр с музыкальной шкатулкой.

Зимой пахло здесь Рождеством,
А летом – именинами тёщи,
служившей Богу,
скромно носившей в сердце секрет
учения тайного,
за которое пошла при немцах в тюрьму,
ещё не осознав чуда зачатья Марии.

Дом стоит до сих пор. Душа его – на небесах,
а будущее ненадёжно, поскольку
он давно предназначен на слом.
А на чердаке – призраки
О чём-то бормочут: то по-русски, а то по-немецки,
А иногда там пахнет ванилью.
Вроде бы ничего не менялось.
Только названия улицы.

…
На месте немецкого кладбища – библиотека.
Четверть века шёл долгострой —
на могилах ведь строить непросто.
Но случайности нет, ведь могилы – такие же книги.
И кстати, средь них
немало прекрасных изданий.
Их гранитные титулы сплошь оплетали вьюнки,
Пряча фамилии авторов,
что были выбиты золочёным готическим шрифтом.
Цветы,
наколодованные из железа,
замирали, дивясь
буйной жизни подснежников и незабудок,
каждой весной перечивших всей своей прелестью
неотвратимой судьбе.

Мы рядом с кладбищем часто играли в футбол,
радуя мертвых
нашим звенящим бессмертием.
И застывшие ангелы
с терпением истинно ангельским
сносили забористость слов и удары мячей.
С наивысшею кротостью
они покорялись бульдозерам,
что сталкивали их с высоты, превращая всё в хаос —
без него никогда
не удаётся создать нечто новое.

Саркофаг библиотеки окружают ухоженные деревья,
а между ними порой
мерцают
крошечные огоньки.
…
Почти что полвека
стоял на центральной площади

памятник.

В камне застыли
русский солдат с ППШ,
ребёнок и голубь.
Тот голубь в детской руке —
он был наименее шустрой
птицею в городе.
Люди
долго не задавались вопросами —
цветы приносили, поддерживали огонь.
И всё это время
за спиною красноармейца
лежали два льва,
оставшиеся от немцев.
Они стерегли.
А если бы ожили вдруг, то им бы хватило прыжка…
И лучше не думать,
что могло бы тогда случиться.