Владимир Гальской - Путь усталости

Мир снизошел к тоскующей Марьяне,
Качнулся и застыл на Марне фронт.
Стал чаще отдыхать в кафе-шантане,
Красуясь новым орденом, виконт,
Духи исчезли в глубине провинций,
Был труден выбор обуви для дам,
Зато стал слать заморские гостинцы
Расчетливый, но щедрый Дядя Сам.
За сотни миль в далеком Петрограде
Шел капитала нового учет,
И ширил свой кредит в окопном смраде
Посулами «земельки» и свобод.
Фронт корчился израненной змеею,
Война стремительный сбавляла бег,
И, над боями вспаханной землею,
Уж в третий раз кружился первый снег.
Мечта фанатика казалась близкой:
Дух армии не выдержал потерь,
И пораженчеством повсюду рыскал,
Грядущей смуты беспокойный зверь.
Над Невским белое висело небо,
На перекрестке зяб городовой,
Растягивалась очередь за хлебом
От лавки, по торцовой мостовой,
В предместьях кое-где митинговали —
Интеллигент будил сознанье масс,
Тек запрещенный спирт в пивном подвале,
Под безобидным псевдонимом «квас».
Гвардейцев рослых, «павших смертью храбрых»,
Пополнили запасные полки,
И выцвели давно на канделябрах
Союзных наций пестрые флажки.

1917. Февраль-Март

В подталый снег врезался глубже полоз,
С карнизов барабанила капель.
Рос над Невою толп мятежных голос,
Державный крейсер наскочил на мель.
И стало все вокруг кроваво-красным.
Февраль, закат, вода весенних луж…
В верченьи закружились безобразном
Над Скифской Русью крылья Мулен-Руж.
Интеллигенция торжествовала,
И, взяв обычай либеральных бар,
По городам российским разливала
Весенней революции угар.
Покуда ею поднятые орды
Шли по усадьбам с «красным петухом»
И надвое рубили клавикорды,
Стараясь затащить в крестьянский дом.
В холодных залах Могилевской ставки
С сомненьями боролся царь один —
Просили генералы об отставке,
Отречься уговаривал Шульгин.
Никто ему не приходил на помощь,
Дрожал вокруг, как в дни минувших бед,
Царей Московских «двор и прочья сволочь»,
Пугаясь революции побед.
Тогда, сквозь Русь в огне народных оргий,
Вручивши душу Господу во власть,
Монарх понесся, как святой Георгий,
Навстречу гибели разверзшей пасть,
Но став из полководца вдруг жандармом,
И к новой службе рвением горя,
Снял Рузский с плеч изнемогавших бармы
Последнего Всея Руси царя.

Март — Октябрь

Стараясь стиль присвоить деревенский,
«Бороться до победного конца!»
Звал тенором лирическим Керенский
Войною утомленного бойца; —
И армия еще дралась у Минска,
Когда, к делам переходя от слов,
Вселился в пышный особняк Кшесинской
Лозанский шахматист и рыболов.
В испуге поскакал опять по фронту
Интеллигентских барышень кумир.
Но встретил новую гастроль афронтом
Крючок с наживкой «сепаратный мир».
Керенского казалась карта бита,
Когда сменив бастующий завод,
Заветам верный лейтенанта Шмидта
За революцию балтийский взялся флот;
Все города России многоликой
В квартал портовый превратил Кронштадт,
Стал символом «Бескровной и Великой»
С пунцовым байтом форменный бушлат.
Напрасно «Зимний» защищали части
Курсисток и безусых юнкеров —
На фронте сматывал довольно снасти,
Друзьями окруженный, рыболов…

1918

Преображение начавши мира
И с «Учредительным» покончив фарс,
Украиной и сепаратным миром
С Рейхсбаном расплатился русский Маркс.
Фронт полз на тыл. Тянулись эшелоны.
Без устали колесами крутя,
Скрипели утомленные вагоны,
Сшибаясь на расшатанных путях.
Кишели станций «окопной вшою»,
Село и город скащивал «сыпняк»…
Склонялся вождь над мировой душою,
Сменив на Кремль Кшесинской особняк.
Над Скифией быстрей вертелись крылья —
Без устали работала Чека,
В колхозах, обещая изобилье,
Опять закрепощали мужика;
Но не был «гением» забыт и Запад
И верные изгнания друзья
Рычаг вложили в толп рабочих лапу,
Буржуазную Европу тормозя.
Был горизонт коммуны только розов —
Фронтовику уже прозрев обман,
Меняли курс все чаще паровозов,
К виску матроса приложив наган.
Казалось, смерти не хватило крови,
Обильно пролитой на западных полях,
И Марс ей жертвы новые готовил
В Сибири и Украинских степях.
Пока ж смиряя смерти нетерпенье,
Ее кормили, как могли, Чека,
Налеты банд, крестьянские волненья,
Случайный спуск взведенного курка…
Нм помогал все ревностнее голод,
И с первой революции зимой
Нетопленных домов свирепый холод,
Испанка, хулиганство и разбой.
Покуда «юнкер» фронтом правил круто
И сквозь монокль Украйну надзирал,
В тылу германском тоже зрела смута
И близился империй трех провал;
Но Франция — отчизна демократий
Вдруг обрела в огне имперский дух:
Сплотила как Жан д'Арк Марьяна рати,
Фениксом гальский рвался в высь петух.
Крестьянский сын Петен — герой Вердена
Уже был дать готов последний бой —
Финальная разыгрывалась сцена,
Развязка близилась, решенная судьбой.
Весь мир хотел делить победы лавры,
Надевши опереточный мундир.
Гремели в мирных городах литавры,
Шумел «воюющих» статистов клир.
Росло снабженье, кровь лилась на бойнях,
Вильсон «под занавес» грузил солдат,
Сиам готовил тонны благовоний,
Бразилия — кофе, Перу — шоколад.
Шел резвый спор, кто лучше и кто больше,
Все силились хоть день повоевать,
И даже неродившаяся Польша
Пыталась побежденных побеждать.
И день настал — враги просили мира.
Небесный режиссер дал знак: конец!
В пыли лежала Габсбургов порфира,
Чалма и Гогенцоллернов венец.
В кровавом кашле захлебнулась «Берта»,
Пропел победу радостно петух,
Трехцветные вились по ветру ленты,
Пал занавес и рампы свет потух.