Столько горечи, столько горечи,
никогда всю её не вычерпать.
Под руками сломались поручни,
время тихо итожит вычеты.
Выпускаю слова весёлые,
пусть свободно гуляют в полночи,
а они, беззащитно голые,
покрываются слоем горечи.
Вычищаю её украдкою,
всё равно проступает пятнами…
Снова к чаю готовлю сладкое,
что ж оно так горчит, проклятое?
В лабиринтах перехода, где в потоке нету брода,
толпы разного народа продвигаются, спеша.
Здесь вещают и торгуют, мне – на улицу другую,
обгоняю на бегу я молодого крепыша.
Неприветливые лица – отчего бы людям злиться?
Впереди опять пылится неизвестный поворот.
Разобраться не могу я, мне – на улицу другую,
отойду и обмозгую, где там «дальше и вперёд».
Незатейливые годы – от свободы до свободы —
добавляют переходы, где несут, за рядом ряд,
лица, руки, сумки, ноги
в пасть удава бандерлоги,
не сбиваются с дороги и о жизни говорят.
Мимо жуликов и нищих, собираясь в сотни-тыщи,
по-простому счастья ищут, спотыкаясь на ходу.
Перед ними не в долгу я, мне – на улицу другую,
обогну ещё дугу и
эту улицу найду.
Вечер становится чёрно-белым,
жизнь растерялась и оробела.
Свет электрический не включаю.
Надо подняться и выпить чаю…
Час в темноте на диване, тупо.
Тело сковал безнадёжный ступор.
Слышала – лечится шоколадом,
но не хочу, ничего не надо.
Время сгущается между прочим,
медленным слизнем сползая к ночи.
Нужно снотворного пол-таблетки,
чтобы в кровати как в личной клетке
спрятаться, сбросить постылый день и
просто исчезнуть, без сновидений.
Ветром взбалмошным унесён
в многозвучье чужих мелодий,
не спешит возвращаться сон —
не приходит и не приходит…
Стрелка малая – возле двух,
время бьётся – звенят осколки,
не тревожат ни слух, ни дух
кривомысли и кривотолки.
Не влечёт небосвод немой,
блеклых звёзд проступают пятна.
Просто тянет к себе домой,
только где это – непонятно.
Налёты ветра подгоняют утро,
сон утекает в едкую мигрень,
часы считают время поминутно,
и скоро – день.
Ещё кусочек жизни уничтожит,
отправит в никуда, в расход, вразброд,
напомнит, что вчерашний был моложе
и не соврёт.
Смешную часть надежды-невелички
пинком, плевком, толчком откинет прочь.
Потом… и сам сгорит в небесной стычке,
и снова – ночь.
El sue; o de la raz; n produce monstruos («Сон разума рождает чудовищ») – испанская поговорка
Тьма не сдаётся и утро раннее
тоже считает своим уловом,
неумолимое подсознание
смотрит драконом многоголовым.
Выползли страхи на обозрение,
перемешали картины быта.
Бьётся дракон с беззащитным временем —
время повержено и убито.
Сильный, жестокий, всепобеждающий,
ночью ему пьедестал доверен.
Гимн сочиняет (а песня та ещё…),
пламенем дышит и жрёт царевен,
пляшет настойчивый дикий танец и
в пляске неистовой скалит рожи.
Что от царевны к утру останется?
Или драконихой станет тоже?
………………
Свет, заблудившийся в дебрях каменных,
всё же пробился в проём оконный,
зайчики скачут – лови руками их,
тьма отступила – убей дракона!
Грядущий день не вычислить заранее,
наплечный крест – погибель для ума.
Приводит время душу к выгоранию,
хотя снаружи и внутри – зима.
Петляет поворотами и стрессами
потёртая годами колея,
стыкуются с изогнутыми рельсами
квадратные колёса бытия.
Напрасны суетливые старания
построить дни в невыломанный ряд.
Эмоции подвластны выгоранию,
и лишь стихи упорно не горят.
К чему глотать слова и комкать простыни,
и память шить,
когда один окажешься на острове
своей души?
Ты сам себя удержишь в этой местности,
ты сам злодей,
там есть остатки гордости и честности,
но нет людей.
Кому тогда вопросы и стенания,
какой резон?
Там сердце бой ведёт за выживание,
как Робинзон.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу