Евгений Клюев - Зелёная земля

Тоже грек, но странного цвета.

Хабиба

Хабиба смеялась, а слёзы текли и текли,

они всё текли и текли, а Хабиба смеялась:

чтоб ей засмеяться, нужна была сущая малость -

и малость случалась, а слёзы текли и текли.

Хабиба всегда рисовала каких-нибудь рыб -

ужасно весёлых и сильно нездешних расцветок

на мокрых салфетках, и рыбы срывались с салфеток,

и вдаль уплывали, а слёзы текли и текли.

И все говорили Хабибе: «Хабиба, не плачь,

теперь уже всё хорошо – и не будет иначе!»

И, комкая в пальцах салфетку: «Нет-нет, я не плачу», -

смеялась Хабиба, а слёзы текли и текли.

А слёзы текли и текли, наполняя очки -

две круглые чаши на полных щеках у Хабибы,

и в чашах плескались глаза – две весёлые рыбы,

далёкие рыбы средиземноморских широт:

там были прозрачны пространство и время, и там

беспечное лето дружило с беспечной зимою,

и местная девочка бегала к тёплому морю,

ещё без труда различая, где смех, а где плач.

Ильмурад

Ильмурад как сказал, так и сделал -

это, в общем-то, просто понять:

Ильмурад как сказал, так и сделал -

и потом переделал опять,

переделал – и вновь переделал,

и ещё раз пятнадцать подряд…

Так он шёл к своим дальним пределам -

старый, верный себе Ильмурад:

не надеясь на Божию милость,

не взывая к пустым небесам…

Но никак его жизнь не кроилась,

сколько он ни кроил, ни кромсал.

И тогда он сказал себе: баста,

в мире многое множество стран,

если здесь не находится места -

отправляемся за океан!

И ушёл на вокзал, во всём белом, -

и заплакал, придя на вокзал,

что единственный раз он не сделал

так… как, в сущности, и не сказал.

Гудруца

Контора была заперта,

что, впрочем, и всё равно:

у Гудруцы не было паспорта,

но было с собой вино

(солнечное, не местное -

на случай это-для-Вас)

и удостоверенье, немецкое,

где она в профиль и в фас.

Гудруца помнила правило,

что без паспорта здесь нельзя -

и дома ещё подправила

размазанные глаза.

Жаль, что всю тушь в месиво

превратил этот старый урод…

Но она улыбалась весело:

дескать, и так сойдёт!

И был на душе апрель у ней,

и не было там скорбей:

Гудруца была стреляный,

ох, стреляный воробей:

и от взгляда её сгорбиться

мог бы просто любой.

Гудруца была гаубица,

и ей предстоял бой.

Саншаин

Они вытерли слезы, когда покидали Тянь-Шань:

было поздно рыдать, да и не о чем больше рыдать.

На чужбине родили ребёнка, назвали Саншаин,

и тогда наконец наступила она – благодать.

В Чайна-тауне редкое солнце со взглядом косым

и бумажная жизнь, разукрашенная серебром,

но над жизнью бумажной сияет их маленький сын -

и светло от него, и не холодно по вечерам.

Жаль, что слова не скажет им – ни на одном языке,

почему – непонятно, но нужно ли – всё понимать?

Он освоился в этом квартале, как рыбка в реке.

Вот и славно, отец… благодать, – улыбается мать.

А Саншайн мастерит из бумаги большие суда.

Хоть большие суда никогда не заходят сюда,

он всегда мастерит из бумаги большие суда:

у него есть пергамент, картон, и фольга, и слюда.

И когда ему, вот уже скоро, пойдёт пятый год,

он снарядит свой флот и отсюда на нём уплывёт -

все пожитки сложив на огромный, на белый паром…

от бумажной их жизни с её ледяным серебром.

Н у р и ё

Счастья в жизни не было до сих пор -

и за любую цену

Нурие решила купить ковёр -

повесить на стену.

Денег взяла у племянника: тот

продавал вишню.

Придется выплачивать целый год,

но это неважно.

В город поехала на заре,

в бусах и шали,

детей оставила Гюльнаре,

чтоб не мешали.

Выбрала бежевый – с синевой,

как южное море,

и торговалась недолго – всего

часа три-четыре.

Всю дорогу радовалась ковру,

дома, первое дело,

позвонила свояченице в Анкару -

та обалдела…

Хорошо, что ещё не пришёл Энвер:

надо спрятать бусы

и самой на стену прибить ковёр -

вот, любуйся:

у воды – высокий такой камыш

вокруг залива,

над водой – орёл, терзающий мышь…

очень красиво.

Р адмила

Кто тут нужен кому – кто кому не нужен,

пусть решает Всевышний: ему видней.

У Радмилы всё время проблемы с мужем,

а у мужа всё время проблемы с ней.

Они вместе снимают зелёный погреб

на окраине мира, сырой от луж.

И Радмила желает вернуться в Загреб,

и того же Радмиле желает муж.