Евгений Клюев - Зелёная земля

крупный ангел, не вышедший рангом,

весь в камнях дорогих и в парче,

и доставленный к нам то ли SASom -

подхватившим его за крыла,

то ль нелицензионным Исусом,

проводившим его до угла.

Ли

Небосвод пуст, небосвод сер,

и не слышно музыки сфер,

да к тому же – эти глухие «эр»,

невозможно глухие «эр»!

Но зато – навалом воды и земли,

и гуськом идут корабли…

всё чудесно, Ли,

всё плекласно, Ли,

не голюй, дологой Ли!

Но зато – навалом еды и питья,

и житья… пусть и не бытья,

но зато – по низкому небу летя,

не сломаешь хребта, дитя!

Но зато вблизи – то же, что вдали,

и нарциссы не отцвели…

всё чудесно, Ли,

всё плекласно, Ли,

не голюй, дологой Ли!

А потом… тут кроны со всех сторон -

очень много весёлых крон,

соберёшь в карман их тяжёлый звон

и – домой: бароном барон!

Там давным-давно все сидят на мели,

а кто нет, те в землю легли:

всё чудесно… Ли?

всё плекласно… Ли?

Не голюй, дологой Ли!

А г н е ш к а

Есть у Агнешки книжка из Польши -

трудно читать без слёз.

И есть у Агнешки старенький Порше -

правда, без двух колёс.

Агнешка любит местного пана

по имени Серен Бек:

на усах у пана – морская пена,

и он неплохой человек.

Правда, он презирает Агнешку -

есть тут такой курьёз:

за её ужасную польскую книжку

и Порше без двух колёс.

Но, когда он пьян, тогда всё в порядке -

так уже случилось разок:

и у них возникли общие предки

и даже общий язык,

и пан Серен слушал польскую книжку,

почти не скрывая слёз,

и пан Серен даже катал Агнешку

на Порше без двух колёс.

Сильвана

«Ах, судьба меня, наверно, прозевала:

я сбежала придорожного межой», -

так рассказывала музыка Сильвана

о судьбе своей – практически чужой.

А судьба её стояла и смотрела -

без участья, хоть, пожалуй, и без зла -

как она своё ветшающее тело

над Европой, словно перышко, несла.

И судьба её качала головою:

дескать, с музыки-то нам какой же прок? -

и давилась местной фразой горловою,

застревавшею гортани поперёк.

Так Сильвана всё летала и летала -

не задерживаясь, стало быть, нигде:

всё летала от квартала до квартала,

от одной своей звезды – к другой звезде:

из породы серенад или рапсодий,

без занятий, без семьи и без гнезда -

и её лишали всех земных пособий

раз в полгода… или чаще – как когда.

Мухаммед

Добродетели нет и греха нет -

и всему тут одна цена:

пятилетний цветок Мухаммед

понимает, что жизнь – война,

и пугает весь мир картинкой,

где сто бомб в облаках висят.

Самому ему – пять с полтинкой,

а глазам его – шестьдесят.

Так что мирной судьбы останки

не тревожат его уже:

на душе у него лишь танки,

одни танки лишь на душе.

И, как птица, снаряд порхает

над склонённою головой

и поёт ему: «Ах, Мухаммед,

почему ты ещё живой?»

И тогда с виноватым видом

он бросается к маме: мол,

я умею быть и убитым,

дайте только уткнусь в подол!

Насимбану

Трудно жить всему некрасивому:

ветер его по свету несёт.

Но некрасивую Насимбану

Бог её племени пасёт -

шепчет ей крохотные истины,

сводит Насимбану сума…

Истины, небось, неказистые,

как и Насимбану сама.

Ходит по городу Насимбану,

личико скрывая в платке,

молится тряпичному символу,

в чёрной зажатому руке.

А начнет Насимбану сетовать -

мигом её маленький Бог

тут как тут, и ну с ней беседовать,

аж до синевы на губах:

дескать, моя чёрная деточка,

грех тебе сетовать, мой свет:

глянь, какая белая веточка -

таких у нас на родине нет!..

Так вот и спасает Насимбану

так и отпускает ей грех,

а она уж – то апельсин ему,

то банан ему, то орех…

А ш и л ь

У Ашиля крылышки за спиной

и две-три лягушки на ужин.

У Ашиля французский – почти родной,

но французский нам тут не нужен.

Нам и крылышки, собственно, не нужны,

а лягушки – не наша пища,

Если б он уехал из этой страны,

всё бы было гораздо проще.

Нет, живёт же себе, чудак-человек…

слава Богу, что где-то в гетто!

Утверждает, правда, что, вроде, грек,

но при этом – чёрного цвета.

А под вечер выберется, как тать,

к резиденции королевы -

и давай, говорят, в облаках летать

направо-налево!

Иногда, говорят, летает до трёх-

четырёх, иногда – до рассвета.

И ещё у него есть дружок, Патрокл…