Как нас оно настигло, наше горе.
О мама! До тебя дошел черед:
Под Севастополем упал он в море —
Пылающий, как факел, самолет.
Что думал экипаж в тот миг, не знаю!
Заскрежетали волны, как мечи.
И птица рукотворная, стальная
Пошла на дно…
А с нею Ахильчи.
Об этом, плача, рассказали маме.
Но мама не поверила словам:
— Не умер он!.. Над мертвым ставят камень!
Наш Ахильчи еще вернется к нам!
Меня, себя не мучайте напрасно!
Я верю, рассекая толщу вод,
Он выплывет… Ведь он пловец прекрасный!
Наш Ахильчи не умер… Он придет!..
Но горе в двери постучало снова —
Беда одна не ходит, говорят,
Пришло известие из Балашова:
Там раненый лежит мой старший брат.
И мы с отцом в дорогу поспешили.
Но поездов быстрей бежит беда.
И мы прочли на братниной могиле:
«Здесь — Магомед Гамзатов из Цада»…
Мы возвратились… Мама онемела.
Качнулась. Губы стиснула в тоске.
И крупная слезинка искрой белой
Блеснула на морщинистой щеке.
Но мама тотчас поднялась проворно.
Сказал ей кто-то: — Черное надень!..
— Нет, нет! Я не надену шали черной.
Работать буду в скорбный этот день!..
И, стисну зубы, подавив страданья,
Весь день трудилась ты до темноты…
Так о горянках гордое преданье
Своим примером подтвердила ты.
А много позже, разведя очаг
Запела тихо, гневен был напев:
«Слез моих ты жаждал, враг!
Но тебя спалит мой гнев!
С неба шлешь огонь, злодей.
Смерть полям и селам шлешь,
Но от мести сыновей,
Душегуб, ты не уйдешь!»
Терпения и кротости царица,
Кто силу гнева робкой лани дал?
Нежнейших в мире песен мастерица,
Откуда в голосе твоем металл?
…Подумать! Грамоте не обучали
Горянок старых — наших матерей,
Но в дни народной скорби и печали
Они предстали мудрецов мудрей.
О матери! Красавицы ущелий!
Достойно лик ваш не запечатлен,
Ни Рафаэли и ни Боттичелли
Не возвели горянок в сан мадонн.
Хоть ваши очи — два потока света
И благороден смуглых щек овал.
Нигде в музеях вашего портрета
Я не встречал… А где я не бывал!
Вам служат рамой горы снеговые.
Ваш колорит — рассвета колдовство.
О Моны Лизы наши, о Марии,
Вы ждете Леонардо своего!
Что знает мир большой о нашей маме,
Хоть скромных подвигов ее не счесть?
Какой художник
красками, словами
Ее опишет и воздаст ей честь?
Часть третья
КОЛОКОЛА ЗВОНЯТ О МАТЕРЯХ
«Сердце мое словно гора тревоги.
Бейте в колокола».
Так говорила мама
Мама! На душе — тяжелый гнет,
Жжет меня раскаянье и давит.
С каждым часом боль моя растет —
Никогда, наверно, не оставит.
Мама! В ночь мучительную ту
Я, твой сын, с тобою не был рядом.
Тщетно ты меня искала взглядом,
Уходя во тьму и немоту.
Облегчить твоих не смог я мук,
Долг последний свой не отдал маме
И не смыл горячими слезами
Стужи я с твоих усталых рук.
И не я в февральскую метель
Провожал тебя в твой путь прощальный:
Был тогда я на чужбине дальней,
От тебя за тридевять земель.
Уезжал, а ты сказала мне:
— Что ж, лети!.. Но к отчему порогу
Воротись, постранствовав немного…
В жизни, сын, почти как на войне:
Так же бьют они жестоко — пули,
И всех раньше — старых матерей…
Что ж, лети!.. Но прилетай скорей!
Помни, я скучаю о Расуле.
…На душе моей — жестокий гнет.
Сердце словно иглы искололи.
Ночь от ночи боль моя растет…
Ох, не дай вам бог подобной боли!
Вот так все это и случилось, мама.
Нет, оправдаться я и не берусь!
Февраль. Я — в Хиросиме, Фудзияма
Сверканьем льда похожа на Эльбрус.
Я — в городе, где на печальном сборе
Все горе мира ныне собралось,
Я — в Хиросиме, в эпицентре горя.
Тут смертью все пропитано насквозь.
Как все, и я знавал страданье тоже:
Оплакал братьев, хоронил отца.
Но боль ослабнет раньше или позже,
Лишь боли Хиросимы нет конца.
Тут воздух самый скорбный на планете,
Тут потускнел от пепла солнца диск…
О девочка! О скорбный обелиск,
Тебя журавлик не спасет от смерти…
Читать дальше