Эмили Дикинсон - Стихотворения

Вместе с «советами по исправлению» стихов Хиггинсон посоветовал поэтессе воздержаться от публикации. Ответ был таков: «Я улыбаюсь, — писала Эмили Дикинсон, — когда вы советуете мне повременить с публикацией, — эта мысль так мне чужда, как небосвод — плавнику рыбы. Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее — если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя собака откажет мне в доверии».

Долгое время они обменивались письмами. Поэтесса просила советов — и не принимала их, кроме одного: не печатать стихов. Как-то раз она написала: «Можете ли вы сказать мне — как растут в вышину — или это нечто не передаваемое словами — как Мелодия или Волшебство?» Но ответ на это дал не Хиггинсон, а собственная поэтическая сущность Эмили Дикинсон: ее «рост в вышину» как поэта несомненен.

В 30 лет она писала много, и среди обилия стихов было много несомненных удач. В дальнейшем стихи стали даваться ей уже не так легко, но каждое стихотворение было шедевром; она поняла: «Поэзия — это праздник не каждого дня». Все свои стихи она переписывала на белые листочки и складывала в картонную коробку. При жизни опубликовано было всего лишь семь стихотворений. Всего же она написала их 1775.

В1870 году Хиггинсон посетил Амхерст и навестил Эмили Дикинсон. Много лет спустя он записал свои воспоминания об этой встрече. «Я вдруг услышал легкие шаги в коридоре — мне показалось, детские. Почти бесшумно вошла женщина — невысокая, застенчивая, с неправильными чертами лица и гладкими рыжеватыми волосами. Глаза ее, по ее собственному выражению, напоминали вишневые косточки, оставленные в стакане гостем. Облик ее был воплощением спокойствия и кротости; она напоминала монахиню какого-нибудь германского монастыря. Платье ее сияло белизной, на плечи была наброшена синяя шерстяная шаль.

Она подошла, держа в руках две лилии, затем по-детски вложила их мне в руку и тихо сказала: „Это моя визитная карточка. Простите мой испуг — мне не приходилось встречаться с незнакомцами. Не знаю даже, что в таких случаях полагается говорить“. Все же мне удалось ее разговорить. Беседовали мы о ее детстве. Очень много значил для нее отец — как она выразилась, „человек, читавший по воскресеньям одинокие и непримиримые книги“. С самого детства он внушал ей такой страх, что до пятнадцати лет она не умела определять время по часам только потому, что он давно еще пытался объяснить ей, как это делается, а она не поняла, но боялась сказать ему об этом; боялась также спросить и у других — вдруг отец узнает?

Для меня она была слишком загадочным созданием, чтобы понять ее за час. Я мог лишь наблюдать за ней, как охотник наблюдает за птицами. Я должен был определить, что там, в вышине, без ружья».

Увы, Хиггинсону понадобилось более двух десятилетий, чтобы понять, с кем его свела судьба.

Его таинственная корреспондентка вызвала у него скорее любопытство, чем участие. Ему не хотелось взваливать на себя нелегкое бремя: «исправлять» тексты, а затем публиковать их. К тому же он понимал: поэтесса не согласиться на такое насильственное вмешательство. И верно, все опубликованные при ее жизни тексты подвергались «коррекции», то бишь редакторской правке, без ведома автора. Увидев результаты такого вмешательства, Эмили Дикинсон перекрыла тонкий ручеек этих случайных газетных публикаций.

Эмили Дикинсон так и прожила всю жизнь затворницей. В 80-е годы здоровье ее окончательно расстроилось. 15 мая 1886 года она скончалась, успев написать на листке бумаги: «Отозвана назад».

После ее смерти сестра Лавиния, разбирая ее архив, обнаружила великое множество стихов — даже родные не знали, что она столько успела написать. Разбирать это неожиданное стихотворное наследие довелось Томасу Уэнтворту Хиггинсону. Кто знает, чувствовал ли он угрызения совести, перебирая листочки бумаги со стихами той, кому отказал в безусловном и безоговорочном доверии? Понял ли он, что его странная корреспондентка такого доверия заслуживала, и не только доверия, но и действенной поддержки? Он опоздал, трагически опоздал — на целую четверть века! Но может быть, не поздно еще что-то исправить?