Эмили Дикинсон - Стихотворения

Узнав о его смерти, Эмили Дикинсон написала его духовному наставнику. Вот отрывок из этого письма: «Моя просьба может показаться странной, сэр, но покойный был мне дорог, и мне хотелось бы знать, что он почил в мире…Мистер Ньютон был для меня доброжелательным, хотя и строгим руководителем — он говорил мне, какие книги и каких авторов читать, учил видеть прекрасное и величественное в природе, преподал урок, как находить божественное в незримом…»

Болезнь и смерть — сначала Ньютона, потом некоторых из ее родственников — привели к тому, что взгляд ее на мир изменился. В это время поэтессу начинают преследовать мысли о смерти. Этот ее настрой ощущается даже в ранних ее стихах:

В 1855 году случайная встреча повлияла на всю последующую жизнь Эмили Дикинсон. Она познакомилась с преподобным Чарльзом Уодсвортом, к которому питала глубокое чувство до самой его смерти (он умер в 1882 году). Уодсворт стал для нее вторым наставником. Они регулярно переписывались, пока он не переехал на Западное побережье, после чего обмен письмами стал менее частым. Когда Уодсворт уехал, Эмили Дикинсон ощутила, что часть души ее умерла. Один раз она уже чувствовала нечто подобное — когда умер Бенжамин Ньютон. «Два раза я прощалась с жизнью», — писала она в одном из последних своих стихотворений, вспоминая прожитые годы.

После отъезда Уодсворта Эмили стала почти затворницей — она редко выходила из дома, всегда надевала белое платье, пряталась за изгородью. Виделась она только с близкими друзьями, незнакомых людей и даже многих из родственников сторонилась. Но хотя с 1862 года круг ее общения резко сузился, сила воображения открывала для нее новые горизонты. Эмили не закрывала дверь в окружающий мир настолько, чтобы не иметь возможности проникнуть туда и все увидеть своими глазами. В своих стихах она упоминает Апеннины и Каспий, Бразилию и Черкесию. Но существовал для нее и «малый мир», где действующими лицами были шмель и птичка колибри, шиповник и луговой клевер.

Все эти «персонажи» становятся героями ее стихов, причем стихи эти весьма далеки от сентиментальности, столь свойственной женской, вернее, дамской поэзии.

Этот «малый мир» — мир природы, с которым она делила свой досуг. «Вы спрашиваете о моих друзьях. Это холмы, сэр, и закаты, а еще — пес — величиной с меня — его мне купил отец. Они совершенные создания — все понимают, но ничего не говорят…» Так она писала в письме. Из окон своего дома на Главной улице (о, эти знаменитые американские Мэйн-стрит, которые есть в каждом городке!) она обозревала мир, и то, что не было ей видно, дорисовывала с помощью знаний, почерпнутых из книг. Ей не было нужды путешествовать по свету.

Веря, что могущество разума беспредельно, Эмили Дикинсон с готовностью, даже с покорностью принимала тесные рамки своей жизни. Она знала, сколь они условны. Безграничной и первозданной для нее была сама радость бытия. И эта радость переполняет многие ее стихи, даже обретает какую-то странную гармонию с накапливавшейся в душе болью. Она ценила это необычное соседство:

Стихи ее обретают необыкновенную метафизическую силу. Она как бы тягается с самим Всевышним, пытается определить сущность вещей, даже давать им названия. У нее много зачинов типа: «Ликованье — это…», «Отчаянье — это…» Зачастую тот мир, который она исследует, — это сфера человеческой психики. Людей она знала лучше, чем географические реалии. Знала — и сторонилась их.