Варвара Малахиева-Мирович - Хризалида

И как от радости дрожащий,
Полуслепой, полухромой,
Он из толпы, его теснящей,
Был Вашей извлечен рукой, —

В тот миг серебряные латы
Предстали вдруг моим глазам,
И щит, и меч, и шлем крылатый,
Вам некогда врученный там —

Над Монсальватскою вершиной,
Где Ваша миссия была
Бороться в сумрачных теснинах
С драконом мирового зла

И где Ваш брат из Салтвореры
Изменой путь свой приземлил…
Но у высокой Вашей веры
И монсальватских Ваших сил

Найдутся, верю я, усилья
Связать распутанную нить,
Собрату сломанные крылья
Лучом прощенья исцелить.

Сергей и Сусанна
Ведут себя странно:
Для них двоих приятно,
Но слишком приватно,
Как будто нас нет
И выключен свет.

Продувная эта щелка,
В ней то холодно, то жарко.
И обмолвлюсь втихомолку,
Что Мировича мне жалко:

День и ночь грызомый гриппом,
Оглушен и одурманен,
В шумном насморке и в хрипах
Кальцекс пьет он неустанно,

В продувной своей постели,
От борьбы изнемогая —
Вот уж целая неделя —
Он боев не прерывает.

Хоть и жалко мне беднягу,
Богом данного соседа,
На его бы месте шагу
Я не сделал для победы.

Кальцекс бросил бы в помои,
Отменил приемы пищи —
И уснул бы сном спокойным
На Ваганьковском кладбище.

Строгий ангел у порога
Сторожит последний шаг
Тех, чья дальняя дорога
Долго путалась впотьмах.

Строгий ангел спросит грозно:
— По каким путям кружил,
Отчего пришел так поздно,
Как ты жил и кем ты был?

— Грозный вестник воли Божьей,
Я — безумец и поэт.
А блуждал по бездорожью
Оттого так много лет,

Что своей мятежной волей
Утверждал свои пути.
…Я устал, я стар и болен.
Я раскаялся. Впусти —

По любви моей и вере —
Сына блудного к Отцу,
На порог Отцовской двери —
Всех путей моих концу.

Когда упадают лицом в подушку
И, крепко зарывшись в ней, лежат —
Что долго видят они, что потом слушают
И долго вставать не хотят?

Иные там видят моря-океаны.
Простор необъятный, весь белый свет.
Другие — волшебные видят страны,
Каких и на свете нет.

А третьих баюкает и ласкает
Свершенная счастья мечта,
Которым подушка их награждает:
Покой. Тишина. Теплота.

Я плыву на обломке подгнившей доски
В необъятный простор океана.
Все, кто спасся, уже от меня далеки:
За стеною ночного тумана.

Чуть мерцает вдали огонек корабля,
Уносящего спутников милых.
Сердце радо за них: перед ними земля,
Предо мной — водяная могила.

С нею встречи сужденной без страха я жду.
Слышу: воет стремительный шквал.
Волны грозной толпою к обломку бегут,
И девятый вздымается вал.

Благословенная дорожка,
Напоминавшая мне лес,
И эта грелка, эта кошка,
Мою лечившая болезнь,

И это кроткое сиянье
Осенних солнечных лучей,
И тонких сосен колыханье
Над ветхой кровлею моей,

Так милосердно, так отрадно
Приосенивших отдых мой,
В конце дороги длинной, страдной,
В день возвращения домой.

— Сосны! Зачем в небеса вы глядите,
Что вы там видите в самом зените?

— То, чего там, где живете вы, нет:
Вашим глазам не открывшийся свет.

— Сосны, я знаю, вы ночью не спите —
О чем вы друг с другом всю ночь говорите?

— О том, чтобы выше вершины понять,
Чтоб вас нам не видеть, не слышать, не знать!