Огонь, коснувшийся меня,
Был частью общего огня,
Я жил средь вас, я не сидел
В своей халупе.
И плод познанья — кислый плод
Не прежде всех, но в свой черед
Я получил,— не в свой удел,
Но с вами вкупе.
Я норовил прожить без лжи.
Меня рвачи, меня ханжи
И те, которым все равно,
Тянули в сети.
Но вот что важно было мне:
Не выше быть, а — наравне,
Сказать, когда молчать грешно,
И быть в ответе.
1968
«Все-таки родина знает свои имена…»
Все-таки родина знает свои имена.
Помните, как хоронила она Шукшина?
Как мы его хоронили,
Сколечко слез уронили,
Сколечко писем горючих послали вдове,
Как горевали по бедной его голове.
Кажется, некуда деться от дутых имен.
Кажется, нечего делать до лучших времен.
Все-таки дело найдется,
Все-таки думать придется,
Все-таки вольная песня в России жива,
Все-таки каждый второй понимает слова.
1975
Быть или не быть… Не то! Вот как точнее
Существовать иль не существовать?
Вот что решаем: лучше ли исчезнуть,
Оставив веку всю его бесчестность,
Иль примениться к подлости его?
Что лучше: нечто или ничего?
Ничто — или ничтожество?
Конечно,
Совсем иное лучше, брат Horatio,
Иное, третье. Только нет его!
А есть, чтоб не болела голова,
Четвертое: слова, слова, слова.
Писать стихи, хотя бы и плохие,
Отнюдь не срам. Постыдно сознавать,
Что стих у нас просторнее стихии,—
Им вместе
тошно
сосуществовать!
Прекрасен стих, когда на диво крепок,
Когда стихия — ипостась стиха;
Прекрасен мир, когда он верный слепок,
Но пальцем ткни — труха, труха, труха.
Когда стихию точит короед,
Не только в нас, ни в чем здоровья нет.
Что происходит в Датском королевстве?
На первый взгляд, все то же, что всегда —
Желтеют листья и мычат стада,
Но — черви преуспели в короедстве.
Повсюду происходят разговоры,
Слова юлят и прячутся, как воры,—
И поделом приспешникам молвы!
Но вот словами движет акт творенья,
И что ж наградой? — умиротворенье,
Мы счастливы: слова — но каковы!
Так всуе, втуне гибнет высший дар,
Два высших дара — жизни дар и слова,
И отвести не в силах мы удар,
Пока один не вызволит другого.
А поглядеть, какая благодать!
Коснулась осень каждого листка,
И знать не знают эти перелески,
Что суть вопроса, в сущности, жестка:
Существовать иль не существовать?
Вот что решаем в Датском королевстве.
Суть иль не суть? Иль это от ума,
А жизнь свои дела решит сама?
1979
Юных пограничников фигуры
В аэропорту.
Лица проницательны и хмуры,
Страшно за версту.
Страшно за версту, хоть и невинен.
О моя страна,
Минем мы с тобою иль не минем
Эти времена?
Страшно человеку под прицелом,
Тяжко под ружьем,
Тягостно и страшно миру в целом
Жить с тобой вдвоем.
Сколько ж это времени продлится,
Годы иль века?
Страшны твои замкнутые лица,
Клацанье замка.
1985
«Казалось бы, вовсе не сложно…»
Казалось бы, вовсе не сложно,
И век бы нам это простил,
Носиться душой бестревожно
Меж тихих небесных светил.
Но в небе лихие засады
Души караулят полет,
И знание пуще досады
Покоя душе не дает.
Не рев ли, не вой всемогущий
Нам чудится в звездной пыли?
Но тут выплывает из гущи
Искусственный спутник Земли.
Он чертит свой путь одинокий
В пустыне, где холод и тьма,
Как млечное небо, далекий
И вечный, как вечность сама.
Должно быть, какое-то дело
Доверили люди ему,
Не зря же тщедушное тело
Пустили в бездушную тьму.
И даже, быть может, связали
С ним люди надежду свою,
Не попусту ж в дикие дали
Ушел он, а я тут стою.
Конечно, такая работа —
Она для физических тел.
Но очень знакомое что-то
Я, вперясь во тьму, разглядел.
Не битник, не праздный распутник.
Я тою же метой клеймен,
Я тоже работник, я — путник
На пыльной дороге времен.
И те, кто меня запускали,
Представить едва ли могли,
Какие я высмотрю дали —
Естественный путник Земли.
Я путник, мой путь не окончен,
Мне страшен космический гул,
И мало ли кто там не хочет,
Чтоб я свою линию гнул.
Читать дальше