Семен Луцкий - Сочинения

Стало тихо в жутковатом доме После этих слов,

как будто эта замена четырех стоп на трехстопную подчеркнула эту «тишину». А насчет «Иом-Кипура» ты неправ — он весь четырехстопный (проверь сам, стр. 63). Я очень редко увлекаюсь игрой букв, но иногда не могу удержаться: прочти «Кашалот» (стр. 19). Я не уверен в том, что он шоколадного цвета, а все же не мог не написать:

Шоколадная плыла,

Шаловливая была…

Эти буквы «ш» сами собой прилезли, и это меня позабавило!

Еще два замечания: в стихотв<���орении> (стр. 7) «Вот и небо просыпалось золотом…» пропущено ударение на «ы»: прос ы палось. И другое замечание о том, как типографы сами иногда создают неожиданный эпитет: «И удивительный Бог» (стр. 74) вместо «удивленный» [506]. Тут есть над чем задуматься ибо Бог… действительно — удивительный!

Что еще тебе сказать для пояснения моего «стихосложения» (ненавижу это слово, как и термин «литературоведы» — они, конечно, полезны, но я их называю: литературоеды!). Ты знаешь, что я стал немного глуховат, но мое внутреннее ухо редко мне изменяет. И оно часто требует от меня какого-либо изменения тональности или «метрики», что ты и сам заметил у меня и что особенно чувствуется в моем «Петухе» (должен сказать тебе, что эта бредовая симфония еще живет во мне и что я даже жалею, что не включил ее в книгу).

Я не понимаю, почему сейчас «принято» говорить «пиррихии» вместо «пэонов». Пиррихии (U U) это одна из греческих или латинских форм, так же как и спондеи (—), а пэоны всех 4-х сортов очень ясны. Но можно, конечно, сказать, что пэон 2-ой оканчивается пиррихием (U — U U), а пэон 3-ий с него начинается (U U — U). Все это только условности.

Да, еще о моих «качествах»: ты не заметил, что я — эгоист, ибо когда пишу стихи, то как будто только для себя, желая «высказаться» и мало думая о том, как они дойдут до кто и как их поймет. (И тут же сам себя опровергаю, зачем издавать книгу?) А русский мой «чистый» язык очень часто мне изменяет, в особенности… в падежах!

Ну, довольно — говорить глупости.

Хочется мне знать, как прошел твой доклад о Тютчеве, была ли после него дискуссия и т. д.? Что ты пишешь теперь, стихи или прозу? И как твое и Олечки здоровье, как твоя хромота?

Я говорил Т<���атьяне> А<���лексеевне> [507]о твоем совете послать «Одиночество в Россию»? Но — кому? Ведь стихи об Есенине антисоветские [508]. Она спросит об этом Володю [509].

Хотелось бы мне послать Одиночество в Женеву, но я не знаю, есть ли там русская библиотека.

Вчера «мы» выбрали Президентом Жискара [510]: думаю, что это разумно, ибо лучше при нем иметь «социальные беспорядки», чем при Миттеране… советские порядки.

Вадимушка, я, вероятно, никогда не буду писать по новой орфографии, ничего не поделаешь, а в букву «ять» я влюблен!

И чтобы закончить это длинное письмо, я вдруг вспомнил, что существует еще очень редкая в русском языке форма «дипиррихий» (U U U U), например в слове «противоестественный».

А теперь крепко и нежно целую тебя и Олечку за нас обоих.

Твой «буравчик» немного притупленный.

Пиши, родной мой.

Какие ужасы на свете: Израиль, Ирландия… [511]

Paris, le 5/VII <19>74

Родной мой Вадимушка,

Давно нет писем от тебя, и я ничего о Вас не знаю. Как ты и Олечка, как Саша? Мы только от Джюди узнали, что Вы в деревне, но до сих пор я не писал из-за грустных событий: у Лели [512]началась гангрена ноги, ее отправили в больницу, сделали ей операцию (перерезали nerf sympathique), но это ничего не дало. Гангрена увеличивалась, и врачи решили ампутировать ей ногу. Но… до операции этой она скончалась… В понедельник 1/VII ее похоронили. Можете себе представить состояние Саши, который обратился сам в живой скелет. После похорон он вместе с Herve (сыном покойной Лиды) поехал к нам, а вечером вместе с ним вернулся домой, и утром Herve, который ночевал у него, нашел его в бессознательном состоянии: он ночью пытался отравиться. Herve вызвал врача, потом ambulance — теперь он в больнице, куда никого не допускают — у него, кроме всего, еще infarctus. Он 4-ый день в бессознательном состоянии («coma»), и я не думаю, что его спасут… А если спасут, то что это за жизнь будет у него? Но я думаю, что его конец это вопрос часов… Мы целый день сидим дома, ждем звонка от Herve, который связан с больницей по телефону. Вот конец жизни этих несчастных стариков…

Больше ничего сказать тебе не могу.

В Израиль мы еще не уехали, отложили на Октябрь.

Ради Бога, следите оба за Вашим здоровьем…

Целую Вас обоих всем моим сердцем за нас обоих.