едва ли узнала вас.
Но всё же давайте поровну
поделим наши права.
ХОР
Пора, пора воспеть Гостиный Двор!
АЛЕКСАНДР БЛОК
Она веселой невестой была…
ЮРИЙ КОЛКЕР
Ну да, это было!
Галактик сплетенье
вселенским цветком у тебя на груди,
и ты — не девчонка, а стихотворенье,
заветное, то, что всегда впереди!
ХОР
Пора, пора воспеть Гостиный Двор!
Мы уклонились от насущной темы.
Прилавок ждет, а не любовный вздор,
от нас поэмы!
ЮРИЙ КОЛКЕР
Ах, мои слёзы!
ХОР
Боже! — Вступаю в отдел трикотажа —
сколько изделий изысканно тонких!
Будто раздели принцессу — и даже
фрейлин, служанок, девчонок на пляже —
всё на продажу!
ЮРИИ КОЛКЕР
Душу, которая тоже девчонка,
будто до нитки раздели подонки:
нате, глазейте, пусть формы покажет —
всё на продажу!
ХОР
Часы? Извольте!
ЮРИЙ КОЛКЕР
Уж не те ли, которые
ни забыть, ни вернуть мне —
уж не те ли минуты?
ХОР
Часы — это здорово!
Просят недорого.
ЮРИЙ КОЛКЕР
Ах, мои слёзы!
ХОР
Нет, не Назон я вовсе, но Спиноза —
был Этика мой труд, но с этих пор —
Гостиный Двор!
Граждане! Покупайте всякую всячину
исключительно в нашем универмаге!
ЮРИЙ КОЛКЕР
Реклама, а вышел псалом!
Но людям да будет известно:
мой храм, обречённый на слом,
останется божеским местом.
ХОР
Ах, мои слёзы!
1970
ПРИМЕЧАНИЕ. Новобрачной, из Г. Т. ставшей Г. Д., я хотел подарить (послать через посредника) значок с изображением этих букв , который носили продавщицы в Гостином дворе. С величайшим трудом, превозмогая себя и, конечно, не унижаясь до объяснений, я обратился на Перинной линии к одной из скучавших за прилавком самодовольных напомаженных кукол, мне всегда отвратительных: — Не продадите ли мне ваш значок? — Нет, — холодно ответила та, а соседке, такой же отталкивающей прилавочной бездельнице, бросила: — Знаешь, зачем им этот значок нужен? — Это фантастическое им слышу до сих пор (2013). Не для меня одного гостиные приказчицы были категорией; но вот и я оказался представителем категории в глазах одной из них. (Ю. К, 2013)
От песенной поэзии уход...
От песенной поэзии уход
Я праздную. Меня влекут раздумья —
И, значит, ямбы. Но куда уйду я
От этих грустью тронутых стихов?
Отправлюсь в рощу или бор сосновый,
Где тяготы становятся легки,
И отступают в сумрак пустяки,
И прорисовываются основы.
Вопроса нет: пересеклись пути,
Перехлестнулись ветви, с нами осень,
И нет другого языка у сосен,
И некуда решительно уйти.
Но что за горе в том? Кого винить вы
Осмелитесь? Природа такова
Сосредоточенности. И слова
Являются непрошенной молитвы:
О, ты отец мне, многотрудный ямб!
Пусть говорят, что ты ступенька к прозе.
Мне дактиль — дед, хорей — сестрёнки вроде,
Но ты отец мне, пятистопный ямб.
Ты, сына блудного приемля, отче,
Ему прости неизреченья грех:
Те десять тысяч нерождённых строчек,
Те десять лет языческих утех!
5 сентября 1970
ПРИМЕЧАНИЕ. Это стихотворение и этот день — судьбоносный сдвиг, пустяковый лишь на первый взгляд: опять, как в детстве, но теперь — сознательно и с вызовом, я решаю, отныне и навсегда, начинать стихотворную строку с прописной буквы; то есть поворачиваюсь лицом к традиции, спиной — к изыскам. Потом, несколько месяцев спустя, будет сделан еще один шаг в этом направлении: я откажусь от усечённой рифмы, оставляющей в подвешенном состоянии, без опоры, конечные согласные стихотворной строки. (Ю. К, 2013)
* * *
Идут года. Они идут, года.
И откровенья нас не посещают.
Живём, затерянные в городах,
Обставленные снедью и вещами,
Живём, не различая стук колес,
Призывный стук, и стук сердец надрывный.
Мину́ла юность, мокрые от слёз
Подушки, увлеченность, пыл наивный…
Но вот, проснувшись как-нибудь чуть свет,
За окна глянем и увидим: осень,
Поникшие деревья, тихо очень,
И времени для отступленья нет…
24 сентября 1970
Светлые такты печали
Тают в партере и ложах.
Девушка плачет ночами,
Плачет и плакать не может.
Ночь промелькнёт. Неизменный
Ра возродится, а ей
Нужно прислуге надменной
Скорби не выдать своей.
В смене картин ежедневной
Некому сердце открыть.
Милая, тяжко царевной,
Проще невольницей быть.
4 октября 1970
В том году, подобном хулигану
Читать дальше