Петр Вегин - Серебро

«Доченька моя, звезда,
неужели навсегда?..» —
мама станет у окна,
откуда доченька видна.

«Дочь верни, звезду возьми», —
обратится она к ветру.
«Дочь-звезду верни-возьми», —
обратится она к веку.

Ветру-веку уступлю,
но забьется под рубахой:
«Женя, я тебя люблю!» —
как на волю хочет птаха.

«Женя, я тебя люблю!» —
это шепчется листвою,
Митридатовой горою
и трамваем поутру.
«Женя, я тебя люблю!» —
так трубится журавлю
меж Землею и Тобою…

Напишу звезде записку,
в полпланеты расстелю,
чтобы было видно близко —
«Женя, я тебя люблю!».

История права. Года — бальзам на раны.
Кровавая трава взросла травой медвяной.
Но лучше бы звезда осталась безымянной,
Аукаясь в лесу, веселые земляне
вдруг смолкнут, увидав забытую землянку.
О, лучше бы звезда осталась безымянной!

Остался навсегда солдатик оловянный.
И кажется мне — смысл его улыбки странной,
что лучше бы звезда осталась безымянной..

Мне свет ее помог — надежнее, чем дратва,
стянул дыру в судьбе, как на холстине драной.
Но лучше бы звезда осталась безымянной!

Пусть лучше бы Она сынишке синеглазому
про оловянного солдатика рассказывала,
с вечернею звездой своей судьбы не связывая…

И когда
я увидел Ее,
на мгновение мне показалось,
что это не звезда,
не астероид с ослепительным длинным шлейфом,
а объятый пламенем самолет —
падает,
падает,
падает
на ползущие по нашей жизни танки.

Смеркается…
Обняв свои колени,
сижу.
Я вместе с братиславскою сиренью,
я, вместе с полушарием смиренно
вращаясь,
в полночь медленно вхожу.

Художники — отмывши акварели,
часы не дочинив — часовщики
задумались,
обняв свои колени
иль уронив лицо на кулаки.

Задумчивость — в судьбе у поколенья,
и светят перекрестками идей
на треугольниках коленей
треугольники локтей.

Колени в детстве — чтобы протирать…
Но в настоящем, будущем, прошедшем,
колени,
я хочу вас обнимать,
а если преклонять —
то перед Женщиной!
Мы наконец дождались тишины,
и, как даны неделям воскресенья,
для размышлений нам с тобой даны
колени…

Мир навопросил, но
мы — не калеки.
Я пальцы в смуглый узел завяжу.
Над чем подумать есть.
И есть колени,
…Обняв свои колени, я сижу…

Крив — прямой,
прям — кривой…

Кривые зеркала парили,
как на подрамниках холсты,
и две крахмальных поварихи
от смеха пыжились, красны.

Там, в кулаке зажав билет,
прикрыв ладошкою зевоту,
один лысеющий поэт
глядел горбатым Квазимодой.

И посетители пугались
когда у вогнутых зеркал
одни с ушами-лопухами
пятиметровыми стоял.

Так вдохновенно он пыхтел,
топорща рыжую ушанку,
что было ясно — он хотел
остаться с этими ушами.

А бабушка моя стояла,
как над вечернею водой,
и с любопытством созерцала
себя — но книзу головой,

и я смеялся, как дурак,
и стекла смех мой отражали,
когда двенадцать дураков,
похожих на меня, дрожали!

Но наступала тишина,
когда пред зеркалами
стоял безногий старшина
и балансировал руками.

Так было зеркало елейно,
что он стоял на двух ногах!
Он — ампутированной левой
земли касался — в зеркалах!

Смотрела бабушка невесело,
и мне хотелось в гладь зеркал
шарахнуть чем-нибудь увесистым!
Но он — стоял!

Пехотный старшина стоял,
в его глазах слеза дрожала,
но ни одно
из всех зеркал
его слезы
не искажало…

Лесник бородат,
лесник не похож
на нас, горожан.
В лесу бороды чернеют глаза, как два блиндажа.

Мы косим траву.
Рубахи долой!
Как спины белы!
Спина лесника клеймена звездой. Спина — обелиск!

Мы косим траву,
и коса — за косой,
как четверг за средой.
Как трудно стоять по пояс в траве, по сердце в войне!

Любимая где?
Где отчий порог?
Где преданный друг?
Все выкосила война, как коса. Какой страшный луг!