Петр Вегин - Серебро

Дай поцелую лапу,
пятнистая дворняга моей надежды!
Иди в поводыри к кому-нибудь другому.

Выпьем, Флоренция,
на помин крыльев моих,
за упокой близнецов моих, умирающих с голоду.
Сегодня двери кафе — как двери в рай.

Вина, девушка, вина!
Чистого, как чистота всего несбывшегося,
крепкого, как опора, которой нет,
вина, глоток вина
из красивой бутылки, что у вас за спиной…

Должно быть, от жары я спятил,
предсмертный бред —
я перегнулся через стойку и схватил
сияющий за ее спиной
мираж,
и в тусклых зеркалах крыльев моих
отразилось
искаженное болью лицо.

«Оделась ангелом вчера на карнавал,
домой вернулась — хрупкий нимб сняла,
но только не снимаются крыла.
Весь день хожу, стыдясь людей, зеркал…

Отрезать думала — ступила пять ножей.
Как ледяная веточка весной
в стакане распускается листвой,
так проросло мое папье-маше…»
Дрожь
прошла по моим крылам,
как по спасенным самоубийцам
дрожь первого вдоха, и мы,
сшибая бутылки,
под звон погребальный рюмок,
вылетели на улицу!

Взмах в четыре крыла,
но нелегко оторваться,
когда карнавальный город
пытается заарканить или просто поймать за ногу
Медленно, медленно, медленно.
Ритм взлета подобен ритму
созревания оливкового дерева.
Маски кричат из окон четвертого этажа.

Под нами мчится машина, как городская мышь.
Не опали крылья о фейерверк, любимая!
Медленно, медленно, медленно..

И вот мы уже выше крыш!

О, имя твое волшебно!
Как крылья тебя заждались!
Вместо кольца обручального
над городом сделаем круг.

Спят в твоих бедрах дети,
которые не родились,
и нашей крылатой спаренной тенью
зачеркнут мир крыш!

Над крышами — рыжими дымными черепичными
крышами,
над суетой, что гнездится под этими крышами,
над нищими духом и над богатыми нищими,
над бывшими, над настоящими, дальними, ближними,
над биржами, над пивными копчеными днищами,
над бьющими бывших любимых,
над клянущимися, клянущими…
О, как трепещут в паутине улиц
неопытные мотыльки людей!

Прощай,
пустая гробница Данта
в церкви Санта Кроче.
Нас не боятся птицы,
значит, небо нам доверяет.

Слышишь —
где-то внизу над Европой колокола.

О страшное счастье полета!

Вокруг невесомо парят воздушные замки —
они никогда не опустятся к тем,
кто их строил.
Воздушных замков великие города.
Скоро в небе от них будет тесно.

Словно древняя чаша вина,
Рим под нами искрится,
и в мертвой карусели Колизея,
как непрощенные души рабов, преступников и блудниц,
фосфоресцируют коты и кошки,
и с перебитым хвостом кот по имени Дуче,
что нещадно измучен виденьем мышей,
беззвучно взывает к прошлому,
и его гигантская тень
лежит на римском асфальте,
как поверженный герб.

Спать.

Из подсолнухов стадионов
вылущились семечки людей.

Спать…

Немытая нога фашизма
пытается напялить сапожок Италии.

Спать?

Пистолет Африки болтается
на боку Земли.

Спать?

Веретено подводной лодки
в глубине Средиземного моря
свивает нить смерти.

Эй, на Земле, не спите!

Самое большое наслаждение сегодня — спать.
Самое большое преступление сегодня — спать.
И поскольку нам выпали карты бессонницы
и прокричать опасность в ушные раковины городов
некому,
спи последний раз, любимая,
как спят на Земле.

В мире не жгут свечей.
Спи на моем плече.
Скрипка со скрипачом
так же родны — плечом.

Спи на моем плече,
в мире, похоже, тишь.
Мир понимает — спишь
ты на моем плече,
В мире не жгут свечей,
спи на моем плече,
как по концам креста
спали ладони Христа.

Вишни и тополя
тянутся к облаку…
Мчится внизу Земля
с пистолетом Африки на боку…
О воздух вдоль твоего длинного тела!
О прядь волос на ветру!
Любовь — воздушный змей,
запущенный в небо мальчиком по имени Случай.

Уже так высоко, что голуби мира под нами.
Мы летим быстрей,
чем летит птица стрелок по кругу часов,
вылетаем из ночи,
проснись,
настигаем вчерашний день
Словно против теченья реки,
мы летим в обратное время,
туда, где можно дышать,
где нерасстрелянное небо,
где земля
не корчится под скальпелем войны.