Петр Вегин - Серебро

Где-то есть это время,
где можно дышать.
Как податливо небо и время —
наши беглые крылья,
словно белые весла, любимая,
загребают года,
и минуты прошедшего времени
с крыльев стекают.

Будьте прокляты,
люди нашего времени,
будь проклято,
время наших людей!

Наше счастье
под вашими крышами невозможно.
Синий воздух сменился зеленым.
Мы вошли
во вчерашний слой времени.

Ты, как русалка, зелено-голубая.
Скоро янтарное время
тебя позолотит,

Но краснеют
твои голубые крылья,
Я чувствую —
и мои крылья печет.

Что за время навстречу течет?

О любимая,
вместо времени золотого
мы крыла погружаем
в красное время пожара.
Это небо и время, окровавленное великой Россией.
Это небо нам не перелететь,
в этом небе и времени
можно только сгореть.

Сотни свастик,
как ножи мясорубок
или крылья кровавых мельниц,
перемалывают пространство,
и Россия,
защищая свое время, взметнулась
до седьмого неба, во весь рост.

Это небо и время нам не перелететь.

Значит, только в свое разреженное время
окуная крыла,
нам остается лететь,
только
отталкиваясь
от него,
любя его и проклиная,
можно его одолеть и обогнать.

Значит, не миновать
нам с тобой восстаний, смертей, демонстраций
небо и время у нас впереди
будет засеяно пулями,
как страшная пашня.
Но ведь где-то есть время,
где можно дышать.

Обними меня крепче,
и будем готовы
к поворотам времен.
Вновь под нами наша Земля,
на которой так трудно дышать.

Города. Горы. Границы.
Пастухи так далеки,
что кажутся библейскими.

На одном ветру развеваются
пеленки Моцарта и Сальери.
И, как Святой Себастьян,
пронзена стрелами радиоактивного дождя
Испания.

Смотри — нам кисточкой машет художник
и щурит свои синие цыганские глаза,
и отпечаток нас,
летящих над крышами,
навсегда остается у него на холсте.
До свидания, Марк Захарович!

О дудочка крысолова
в руках Эйфелевой башни!
Зови, зови своих железных крыс!

Крысы автомобилей.
Крысы метрополитена.
Крысы пушек.
Крысы снарядов.
Крысы миноносцев.

Океан.

Радиограммы Европы и Америки
как перелетные птицы над нами.
Затонувшие триста лет назад фрегаты,
набитые золотом,
виднеются в глубине.
Если бы подводные лодки охотились только за ними,
я был бы спокоен за Землю и за тебя.

Как я не люблю эти новые буквы
в древней письменности морей!

Птицы, устав от полета, садятся
на палубу авианосца,
и летчики забывают о своих
реактивных распятиях.

Наше время отличается ото всех других
прежде всего тем,
что ни в одно море
не брошена бутылка с запиской о беде,

На волнах житейского моря
безвыходно и безнадежно
качаются люди, как бутылки,
в которых запечатан крик.

Уже Америка видна сквозь облака.
Она похожа сверху на песочные часы,
но города Америки — шахматные доски:
белые играют против черных.

Любимая,
дальше не стоит снижаться,
тех, кто над крышами — крыши не любят.

Крыши Лос-Анджелеса под нами,
как переплеты детективных романов.

Крыши и крысы.
Крыши и крылья.
Крыши и Кеннеди.
Крыши и кровь.

Кеннеди в спину, нам ли вдогон,
так или иначе, но
в нас промахнулись — попали в него,
в него промахнулись — попали в нас.

Восьмая пуля,
проскочив мимо его виска,
уже охлаждаясь о синеву,
прожгла наше спаренное тело.

Падаем, падаем, падаем, падаем, падаем…
Неотличима кровь наша от крови Кеннеди.
Падаем, падаем, падаем, падаем, падаем…
Падает Кеннеди.

Всегда есть в кого разрядить пистолет.
Тех, кто над крышами — крыши не любят.
Хочу простить Земле и не могу.

Простим с тобой друг друга и простимся.
Целую кровь на крыльях твоих.
Спасибо Флоренции
за карнавал, окрыливший тебя,
за страшное счастье полета,

во весь размах расстрелянных крыльев,
прощай!

И если судьба захотела прервать наш полет,
отбросим возможность спланировать,
приземлиться.
Любимая, стоит разбиться за то, что летали,
разбиться о крыши и крыши собою разбить!