Петр Вегин - Серебро

Коса за косой,
трава за травой,
четверг за средой…
Волна за волной, война за войной, вдова за вдовой.

Весна за весной,
седина с сединой,
с глазами — слеза…
А из партизан идут в лесники — обратно в леса.

Цыганки сторублевками хрустели,
веселые вертелись карусели,
аплодисменты фокусник срывал.
Ростовский рынок — шельма и шарманщик
В дырявые карманы лез карманщик,
и кто-то пьяный скрипочку терзал.

В том рынке было что-то от Ходынки.
Хрипели довоенные пластинки.
Шла женщина высокая в слезах.
Взывал — купите корень жизни! — знахарь
и кто-то соль хотел сменять на сахар,
и крест нательный продавал монах.

И маленький, как черная дробинка,
стоял я, семилетний, среди рынка —
средь фокусников, знахарей, жулья.
Еще мне соль соленой не казалась,
еще со мною скрипка не терзалась,
креста не нес, цыганка не старалась,
и женский плач касался не меня…

Мы еще не седые, но
для каруселей уже староваты.

Что ж нас намагничивает карусель,
что же мы седлаем расписных коней,
пытаясь повторить
собственное детство?

Ах, крути-крути-крути, крути весело!
Деревянная моя, расписная, песенная!

Каждый круг на карусели —
это как помолодеть
на год — кольца годовые
сходят медленно на нет.

Карусель — это время обратное.
Справа — налево: крутится Земля.
Слева направо — карусель.

Вот сливаются в одно
сплошное кольцо
люди, гнезда, березы и твое лицо.
С каждым кругом, с каждым кругом
мне все меньше лет —
двадцать пять,
двадцать один,
восемнадцать…

Ах, крути!..

…Мне восемь, и я работаю
карусельщиком,
я забираюсь наверх,
под карусельный душный парусиновый конус,
где на все четыре стороны света,
как компас,
крест-накрест чернеют
четыре бревна,
они отполированы нашими ладонями,
я вместе с другими
кручу карусельную ось,
я чувствую себя богом, от которого
зависит судьба всех
желающих прокатиться на карусели,
а вечером
я испытываю то же, что мальчики,
выгоняющие в ночное коней,
и карусель превращается в Бежин Луг…

Я мечтал купить себе настоящий —
обязательно со звонком! — велосипед,
и до сих пор во мне
смеется смуглый мальчик
и озорно язык показывает мне,
и я понимаю, что нет никакого Пегаса,
что я, пришпоривая,
сжимаю ногами
деревянные бока
карусельного конька…

Каравеллы. Капитаны.
Государства. Города.
В палисаднике у мамы вьется хмель.
Я ночами ощущаю,
как белеет голова.
Это все твои проделки, карусель!

Я люблю жизнь,
люблю эту землю —
она терпеливо
сносит наши чудачества, наши грехи,
за которые многих из нас давно бы могли
сбросить деревянные кони,
но мы продолжаем кружить,
как цифры на телефонном диске.
Кому звоним?

…И встает перед глазами
страшным предзнаменованьем
медленная-медленная,
высокая, как женский плач
карусель смерти.

Не видел ничего страшней,
когда на поворот
взамен раскрашенных коней
за гробом гроб плывет!
Вот они все:
даже страшно по именам,
все, до кого
не дозвониться, не докричаться, —
и при свете падучей звезды
я увидел,
как, подобно двум
гигантским шестеренкам,
смыкаются, помогая взаимному вращению,
карусель жизни — ведущая
и
карусель смерти — ведомая.

Место соприкосновения каруселей было еще далеко от меня,
и, сидя на своем деревянном коньке,
я подумал:

если когда-нибудь захотят
поставить памятник детству, то
пусть на самом зеленом в мире лугу
поставят пеструю и кружащуюся как юбка
ка-ру-сель!

Ах, крути-крути-крути, будни-праздники!
Мы — наездники в пути, буквы в азбуке…

Когда Твардовского не стало,
и меньше света в мире стало,
декабрь воспротестовал —
он гневно колотился в рамы
и траурные телеграммы
с высоких проводов срывал.

Хоть знали и предполагали,
но худшего не скоро ждали,
и сразу съежились, скуля,
и показалось — вместе с нами,
внутри с замершими цветами,
седая съежилась земля.

Земля замерзла, не давала
себя копать — как будто знала,
что он оставил много дел…
Простите землю и поймите —
ей все труднее на орбите
под тяжестью любимых тел.