Петр Вегин - Серебро

Как правильно вы полагали,
в Антверпене, как в балагане,
имбирем пропахла парча,
но меж ветчины и овчины
был, к счастью, всегда отличимый
художник от палача.

Так здравствуй, отверстый Антверпен,
в своем непотребном отрепье,
в камзоле с узорным шитьем!
Коллеги мои и калеки,
мы — эхо о человеке,
зачем — позабыли — живем.

Кто выдумал кисти и краски,
сей дьявольский способ огласки
того, что внутри и вовне?!
Антверпен — отпетый натурщик
с Безумною Гретой, бредущей
с ножом в мастерскую ко мне.

Когда избивают младенцев,
ко лбу приложить полотенце —
навряд ли поможет. Одни
есть способ не помешаться:
на кисть и перо опираться
да углем угрюмо водить.

Так здравствуй, подобье балета,
где в кордебалете скелетов
Смерть хвастает бусами слез!
Жизнь — не Вавилонская башня,
а вороненая пашня,
и вспашет ее только гез!

Мы — гезы? Да здравствуют гезы!
Звени, колокольная бронза,
я чашу свою осушу.
Я слезы свои утираю,
я краски свои растираю,
я геза сквозь слезы пишу…

Крик розы срезанной —
«Похитили! Похитили!».
И пес вступается за розу, разъярен.
Ах, ангелы — заступники, хранители!
Через забор! Прыжок — и я спасен!

В шестнадцать лет я был влюблен трагически.
Слов не было.
Мне не хотелось жить.
Я думал — можно розою классической
все, что в душе творится, объяснить.

Из всей сухой провинциальной прозы
тогда меня тревожило одно —
как хороши, как свежи будут розы,
заброшенные мной в твое окно.

Но нету сострадания страдальцу.
Забылся голос твой и цвет волос,
но до сих пор не позабыли пальцы
тех роковых, классических заноз.

К чертям высокий слог!
Я мог бы снова
через забор, за розой, на рожон!
Но я теперь все чувства прячу в Слово.
Вы замужем. Розарий разорен.

Любимая, что с тобою?..
Любимая, что с тобою?..
Любимая, что с тобою?..
Какая стряслась беда?
Уходишь — как умираешь,
уходишь — как умираешь,
уходишь — как умираешь.
Любимая, не умирай!

Вниз — лестницей винтовою,
вниз — лестницей винтовою,
вниз — лестницей винтовою
уходишь — едва видна…
Любимая, ты ослепла?
Любимая, ты — ослепла?
Любимая, ты ослепла!
Последний шаг. Тишина.

Свеча моя, ты погасла…
Свеча моя, ты погасла…
Свеча моя, ты погасла
без ветра, сама собой.
А свет твой со мной остался,
а свет твой со мной остался,
а свет твой со мной остался,
как солнечный детский шар.

Ты есть — но тебя нету,
ты есть — но тебя нету,
ты есть — но тебя нету.
Кончилось колдовство.
Прощаю тебя, прощаю,
Прощаю тебя, прощаю.
Прощаю тебя, прощаю.
Прощаю тебя. Прощай.

Уходишь — как умираешь…
Вниз — лестницей винтовою…
Любимая, ты ослепла…
Любимая не умирай…
Свеча моя, ты погасла…
А свет твой со мной остался…
Ты есть — но тебя нету…
Прощаю тебя. Прощай…

Уходя, оставлю свет
в комнатушке обветшалой,
невзирая на запрет
правил противопожарных.

У любви гарантий нет.
Чувство ведь — не корпорация.
Уходя, оставьте свет
в тех, с кем выпало расстаться.

Жаль, что неизбежна смерть.
Но возможна сатисфакция —
уходя, оставить свет.
Это больше, чем остаться!

Ты по снежному городу, светловолосая, шла
и глаза мои, словно собак, за собою вела.

Но кончается все: сигареты, декабрь, игра,
и зрачки опустели, как собачья пуста конура.

Как футляры без скрипок, на степах некстати висят
зеркала без твоих отражений. Декабрь. Арбат.

За стеною Гамбринус живет — антикварный сверчок:
скрипка въелась и плечо, из руки прорастает смычок.

Я громаден и прям, будто выпрямленный горбач!
Так сыграй что-нибудь на мотив моей грусти, скрипач

Переулочный снег. Переход. Каллиграммы следов.
Пара глаз за тобою — вернее породистых псов.