Петр Вегин - Серебро

Над собою над убитым,
не имеющий наград,
я стою, а на граните:
Вегин, младший лейтенант.

Смерть солдата, жизнь поэта
совмещаются в одно…
Или мне за землю эту
дважды умереть дано?

Я не помню этой пули,
окровавившей в бою
стриженый висок и тулью
лейтенантскую мою.

Я не помню этой смерти,
но гранит одно твердит,
что я в двадцать лет —
во цвете
лет —
в Словакии убит!

Совпаденье? Оплошали!
Это ж надо так совпасть,
чтобы жить на полушарье,
за которое смог пасть!

Из всего, что я имею,
одного не отобрать —
то, что я уже умею
за Свободу умирать!

Когда мы влетели в окопы,
когда в рукопашной
себя окровавила кровью чужою пехота,
мы знали,
что следом за нами растерзанной пашней
идет,
засевая бессмертием землю,
СВОБОДА!

Я пули не помню,
я смерти не помню —
последним
был грохот меня обогнавшей
разгневанной роты,
летящей в седьмую атаку, —
и следом пресветло
по мне
и всему полушарию —
поступь СВОБОДЫ…

Елисейские поля.
Прага… Вена… Познань…
В обелисках земля —
звезды, звезды, звезды…

На дорогах запыленных,
площадях, в лесах зеленых,
как на полевых погонах,
звезды, звезды, звезды…

Оттого среди окопов
несгибаемо стоит
младший лейтенант Европа
и в мои глаза глядит!

Мирно в мире. И лежат
по Европе тыщи храбрых
к лейтенанту лейтенант —
вроде грамоты охранной.

Снег синеет. Лес гудит.
«И звезда с звездою говорит…»

Мосгорсправочная Маруся,
пролей свет.
Сбился с ног.
На тебя молюся —
есть иль нет?

Тридцать лет почти что Победе.
Тридцать лет
неделимым валетом —
лейтенант и поэт!

«Что вы, родственники?» —
Маруся
золотой поправляет браслет.
…И язык не повернулся
ей ответить «нет»…

Бабы били спекулянта,
обладавшего талантом
хлеб из глины выпекать.
Сверху — корочка румяная,
внутри — глина окаянная.
Кто сумеет разгадать?

Не забуду вкуса глины —
вкус обмана и могилы.
Сила правды, сила зла
бабьи кулаки сплотила.
Он лежал, и глина, глина,
глина из него текла…

Те года уже далёко,
но такие хлебопеки,
к сожалению, живут
в нашей прозе и в поэзии.
Это страшно, а не весело.
Где вы, бабы?
Где ваш суд?

На левом углу дома
было нарисовано сердце.

Кто нарисовал,
когда и зачем — не знаю.
Я дружил с этим домом
с первого класса
до первой моей любви.

Угол Халтуринского и Обороны.

Все ли прохожие замечали,
что у этого дома есть сердце?

Ночами
я слышал, как оно бьется.
Мне кажется — оно повторяло
сердцебиение
моей матери.

Зима — лето, зима — лето,
зима — лето, седина…

Чем дольше живу,
тем больше мне хочется
нарисовать на рубахе сердце.
Мелом — как у того дома,
чтобы люди не забывали,
что у них есть сердце.
И у меня, между прочим.
Только теперь понял,
что мой дом однажды
попросил кого-то из мальчишек
обвести мелом
его сердце…

Жизнь прекрасна, но удивительна.
Когда бессонница
качает меня на своих руках,
я думаю —
не болит ли светлое твое сердце,
и мысленно прижимаюсь
(хоть я и не доктор)
к теплой кирпичной стене,
мечтая услышать, как оно бьется.
Как ты там? —
дом с нарисованным сердцем…

На селе горланят петухи.
Пастораль — что надо:
на лугу разгуливает стадо
и белоголовы пастухи.

Дуют в дудку? Нет.
Дуют водку? Нет.
Множат с девками грехи?
Нет —
читают пастухи!

Хорошо на траве немятой
с Шопенгауэром или Кантом
и закладывать
листик мяты
на странице,
где непонятно.

За негромкие пятаки
гимназисты шли в пастухи —
подсобрать за лето монет,
заплатить за университет.

Торопливо латышское лето.
Боги к просьбам глухи…
Композиторами,
поэтами
становились те пастухи!

Вспоминая свое пастушество,
находя листик мяты в томах,
понимали они,
что, по сущности,
оставались они в пастухах.