Петр Вегин - Серебро

Но одно — когда в поле млечное
за тобою стадо идет,
а другое —
когда доверчиво
за тобою идет народ…

Комментаторы! Души и Времени,
мы колдуем над уральскими пельменями,
а на улице четвертый день метелица
колобродит, словно белая медведица.

Под веселое пельменное кипение
продолжается дискуссия о Времени:

…Время — вьюга без конца и без начала,
что пороги и эпохи заметала…

…Время — племя? Время — бремя? Время — темя,
то есть медленное наше облысенье?..

…Может, Время — это вымя? Его млеко
из молекулы вскормило человека…

…Мы жокеи, и летит гнедое Время,
только стремя не теряйте, только стремя…

…Время — семя, утверждаю как ученый,
урожай его — мальчишки и девчонки…

…Время — пламя, выраженье лиц необщее —
это свойство его длительного обжига…

Мы сидим в избе, три черта и три бога,
а метелица ревет, четверонога,
и глядит на нас морозными глазами
наше Время — бремя, племя, стремя, знамя…

Это я, без вины виноватый,
возвратился в мой город горбатый.
За спиною счастливо дрожат
два крыла — наподобье заплаты,
вызывая тревожные взгляды.
Я привык, что мне в спину глядят.

Две сестры — андалузские очи.
Обниму их, как собственных дочек,
отразимся втроем в мостовых
дождевых. «Не бедны — не богаты,
слава богу, что вы не крылаты.
Я наказан одни за троих…»

Улыбнется лукаво Галина,
и Татьяна на спящего сына
мне укажет — рванусь поглядеть
и замру: у мальца розовеют
крылышки — словно спит соловейко,
обреченней пожизненно петь!

«.Может, доктора вызвать, отрезать?»
Бесполезно, скажу, бесполезно,
эскулапы хотя и хитры,
но нет средства, чтоб вывести крылья.
Если б резали, если б рубили —
позазубрили бы топоры.

Уж такого мы племени роду.
И за это мы платим по счету
в неудачах, в долгах, как в шелках,
и мешает для жизни семейной
лебединый ли, соловейный
наших крыльев раздольный размах.

Ничего нет сильнее на свете
окрыленных людей. Сила смерти
потягаться с крылом не смогла,
и над маминой ранней могилой
проросли светоносною силой
два ее незабвенных крыла…

Что за дом?
Словно шхуна кверху дном!
Что за стиль?
Кто «комодом» окрестил?
То ль дворец,
то ли ларец,
то ли форт,
то ли торт.

Терем —
в стиле новых мод…
Кто в тереме живет?
«Доктор Чехов. Дом — комод».

Пусть русский стиль в архитектуре
подобен розе в лопухах,
но русский стиль в литературе —
душа и двери нараспах!

Когда от боли баба воет,
не можно двери запирать.
Когда народ от горя стонет,
как можно душу затворять?

И в чем он больший врачеватель,
судьба еще определит —
как доктор
или как писатель
осознающий — ч т о болит?

К одним — с пером,
к другим — в халате.
Глаза закроешь, а в глазах
все бьется в долгой лихорадке
страна на снежных простынях.

О, только бы хватило жизни
суметь помочь, суметь согреть…
Отчизна ведь всегда — отчизна,
а не палата номер шесть.

Звонить в любое время.
Доктор,
быть невозможно не у дел.
И если не бывало тока,
звонок — он все равно звенел!

И, почитай, со всей России,
других не ведая дорог,
приходят
робкие больные
и долго
давят на звонок…

Сидят
у лунок
мужики,
черны на ледяной эмали,
поймать пытаясь на крючки,
что они в жизни проморгали…

Человек с поцелуем на левой щеке
по Столешникову идет.
Улыбается и застывает в рывке
нецелованный встречный народ.

Может быть, подойти и спросить: «Не печет
поцелуй ваш на левой щеке?»
Только он отвлечен, словно он звездочет,
с поцелуем на левой щеке.

Это первый из новой породы людей
с поцелуем на левой щеке.
Значит, будет весь мир через несколько дней
с поцелуем на левой щеке.

Человек с поцелуем на левой щеке.
А навстречу ему идет
с поллитровой бутылкою в правой руке
неуверенный пешеход.