Сергей Кречетов - Четыре туберозы

Изгнанник, стою одиноко над спокойною, чуждой рекой.
Высоко надо мной
Сияют холодные, ясные звёзды.
Строги и просты
Очертанья мостов и линии дальних огней.
О Ней, о Ней,
Врагами распятой,
Отнятой
На долгие года,
Может быть — навсегда,
Сердце сжимается и медленно, медленно ноет.
Кто приютит? Кто укроет
Потерявшего родину странника,
Изгнанника?
Куда идти?
Нет пути.

Вижу, закрыв глаза, как там, на востоке,
поникли родные просторы
Реки, степи и горы,
И месяц, странно огромный,
Тусклый и тёмный,
Повис над землёй злобным и мёртвым ликом.
Сдавленным криком,
Чудится, воздух дрожит.
Ни звука! Даже ветер не шумит над могилами,
Над погибшими силами,
Что веру свою
Вместе с головами своими
Сложили в неравном бою
За Её пречистое имя.
Окрест — тишина.
Она,
Россия, спит.

Господи! Ты один всё видишь.
Господи! Ты один всё знаешь.
Ужели Ты Русь до конца возненавидишь?
Ужели Ты Русь до конца отвергаешь?
Нам, поникшим в тёмной печали,
Не прочесть Твои горние скрижали.
Мы сами расколоты враждою и спорами,
Горькими, как полынь, укорами.
Не ведаем, не знаем,
Не зная, изнемогаем.
Мы знаем только одно:
Оно
Кровью прикипело к нашим душам.
Мы все не нарушим
Ни ради чего
Этого одного.

Через наши невзгоды, через наши страданья,
До последнего нашего дыханья,
До последнего смертного объятья
Будем верны тому, за что умерли наши братья.
Нам не ведом ни день, ни час,
Но много иль мало останется нас,
Пока не спадут с России вериги,
Мы будем работать для святого прихода
Твоего, русская свобода.
Ты же, Господи, в Твоей небесной книге
Запиши всех за родину убиенных,
Знаемых и безыменных,
И простри над ними,
Усопшими рабами Твоими,
Твой светлый покров,
Во веки веков.

То был прекрасный и грозный час,
Конница шла в атаку на нас,
Сотня за сотней в ряд.
Труб пронзительны трели,
Белые перья блестели…
Сабли на солнце горят.

Только нас горсть, но все на подбор.
Были мы к морю прижаты в упор.
Воля, как сталь, остра.
Мы не мечтали о чуде,
Молча честные люди
Гибли во имя добра.

Но никогда и никто, друзья,
Счастлив так не был в тот миг, как я.
Свой призывая черёд,
Встречные падали немы.
Как ветер, клонил их шлемы
Мой клич: «За веру! Вперёд!»

Опять, опять стою у этих медных недр,
Слой пыли говорит о пережитых годах,
В пролётах каменных пустынный свищет ветр,
В забытых плачет переходах.

Ужель ты, колокол, в опале позабыл,
Что в годы давних смут твои уста вещали
И твой безмерный гнев, и твой священный пыл,
Глаголы мщенья и печали?

Когда глухая ночь легла на землю-мать,
И градом выбиты лежат родные нивы,
Ты ль будешь, колокол, испуганно молчать,
Как раб коварный и ленивый?

Проснись! Гуди опять! Пускай святая медь,
Стеная, всколыхнёт покой заснувшей силы
И людям возвестит, что лучше умереть,
Чем быть живым во тьме могилы.

Без устали качай чугунный твой язык,
Стони, рыдай, кляни полуночные чары!
Пускай, как зверя вой, твой будет долгий рык,
Твой вопль пронзительный и ярый!

Но если речь твоя не будет так громка,
Чтоб к новой битве мир опять проснулся дольний
Разбей в отчаянье ненужные бока
И грянься наземь с колокольни!

О, стольный город на горе!
Не здесь ли Божии скрижали
На тихо плещущем Днепре
Народам русским воссияли?

С тех пор века слились во мгле,
И княжий род варягов вымер,
И опочил в сырой земле Давно
Князь-Солнце Володимер.

И Русь познала много бед,
Уделов спор и смерч Батыев,
Но сердца русского завет, —
Всё краше возвышался Киев.

Ты долго жил в чужих руках,
Но души верных не ослабли,
Когда на древних площадях
Звенели лязги польской сабли.

Ты слышал пенье разных вер,
Но сквозь застав враждебных кольца
Брели к мощам твоих пещер
В сермягах русских богомольцы.

И ныне, чрез века, опять
Листы судеб тебе судили
Венец терновый восприять,
Быть смятым в яростном точиле.