Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

– Неужели у тебя не нашлось хотя бы двух слов благодарности партии?

– Нет, не нашлось, – прямо ответил я. И вдруг в моих ушах снова зазвучало то самое бешеное улюлюканье, которым был наполнен этот самый Георгиевский зал в марте 1963 года. И за все это я должен был благодарить?

Тогда, в марте 1963 года, уловив настроение Хрущева, на трибуну, как чертики из табакерки, начали выскакивать те же самые люди, которые еще совсем недавно, при Сталине, устраивали антисемитские литературные погромы. Какое-то время казалось, что эти охотнорядцы вышвырнуты историей на мусорную свалку, но они пригодились снова. Один из них, Грибачев, впоследствии вместе с зятем Хрущева А. Аджубеем получивший Ленинскую премию, грозно поблескивал своей полированной головой на трибуне, заимев долгожданный шанс заверить партию в своем верноподданничестве. Это именно Грибачев нашел поразительно точную характеристику для таких литераторов, как он сам, – «автоматчики партии». Он, конечно, употребил это выражение в сугубо положительном смысле, но история сохранит его в словаре самых позорных дефиниций. Особенно усердствовали «автоматчики партии», осужденные в недавнем официальном решении партбюро Московской писательской организации за грубое администрирование и шельмование своих коллег по перу. Они нападали на председателя писателей Москвы – небольшого поэта, но большого, доброжелательного человека, Степана Петровича Щипачева, обвиняя его в том, что он создал новый президиум из «ревизионистов». Среди других в нем были Аксенов, Вознесенский, я.

Хрущев зарычал:

– А где в это время была парторганизация?

Тут-то, дрожа от предвкушаемого разоблачительного оргазма, на трибуну полезли новые «автоматчики», что-то вопя об антипартийности Московской писательской парторганизации, осмелившейся осудить их, таких безупречных, таких незаменимых в «идеологической борьбе».

– Да разогнать надо такую парторганизацию, и все тут! – долбанул кулаком по столу президиума подзуживаемый со всех сторон Хрущев.

И что бы вы думали – разогнали, хотя это полностью противоречило уставу партии. Какие там уставы, какие законы… «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» – вот главный закон беззакония. Именно так расстреляли валютчика Рокотова, хотя по закону он не мог быть расстрелян, – закон переделали в соответствии с очередным «взбрыком» Хрущева.

Писатели-коммунисты, в силу того что по уставу они хоть где-то должны были быть на учете и платить свои партвзносы, становились на учет в жэках, а некоторые, сохранявшие чувство юмора, – в зоопарке, который был поблизости от Союза писателей. Через несколько дней после кремлевского совещания состоялось внеочередное собрание президиума писателей Москвы. На него приехал секретарь по идеологии МГК КПСС Кузнецов – снимать С. Щипачева. Ни Вознесенский, ни Аксенов на президиум не пришли: из нашего поколения был только я. Щипачев был смертельно бледен и неживым голосом зачитал заявление об уходе с поста председателя по собственному желанию. Я сказал, что буду голосовать за это только в том случае, если президиум в специальном дополнении выразит благодарность Степану Петровичу за его работу. Кузнецов нервно задергался, растерянно заелозил протезной рукой в черной перчатке по столу, – в общем-то формальный, но все-таки существенный нюанс «вынесения благодарности», видимо, «наверху» не дискутировался. Кузнецова выручил своей предательской «интеллигентностью» Федин, бывший тогда председателем Союза писателей СССР.

– Ну зачем это надо, Евгений Александрович! – с увещевающей отеческой укоризной сказал этот эстетизированный лицемер, которого кто-то, кажется Олеша, метко окрестил «чучелом орла». – Такая подчеркнутая благодарность будет в какой-то степени даже бестактной, ибо она сама собой подразумевается.

Кузнецов восторженно застучал по столу черной перчаткой, раз и навсегда сжатой в боевой кулак.

– Вот видите, сам Константин Александрович говорит, что выносить благодарность Степану Петровичу – это не что иное, как бестактность.

– Самая главная б-благодарность – она должна быть в сердце, Женя, а не на бумаге, – мягко пожурил меня частично детский писатель.

Я не сдавался, понимая, что все это циничная игра:

– Но почему то, что в сердце, нельзя выразить на бумаге?

Черный кулак Кузнецова застучал по столу уже угрожающе: