Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

– Как – зачем? Но вы же сами только что сказали мне, что это сильное, нужное стихотворение… Почему же я не должен был его печатать?

Шолохов усмехнулся, поднял указательный палец, как бы фиксируя этим сугубую доверительность нашего разговора, затем постучал по письменному столу:

– Знаешь, что лежит в ящиках этого стола? Новые главы «Они сражались за Родину», да такие, что взрыву подобны! – Шолохов перегнулся ко мне над столом и лихорадочно зашептал: – Ты думаешь, что у Михал Александровича нет врагов? Да еще и какие… Так вот, если бы Михал Александрович напечатал эти главы, то враги его бы растерзали. Но Михал Александрович умен и никогда не даст в руки своих врагов оружие против себя. Ну а ты зачем дал им это оружие в борьбе против себя самого, зачем напечатал «Бабий Яр» и подставился?

Я был потрясен этой циничноватой логикой и тем, что во время стучания по столу пальцем изнутри стола не исходил никакой резонанс, который свидетельствовал бы о его набитости великими, стратегически скрываемыми от человечества рукописями. Но Шолохов, видимо уловив, что это произвело на меня тяжелое впечатление, гибко перешел к отеческой заботливости.

– Слышал, слышал Михал Александрович, какие у вас в Москве вечера поэзии. Яблоку негде упасть. Конная милиция. Да когда же и шуметь, если не в молодости!

– Мы вас приглашаем, – сказал я, уже рисуя в своем воображении романтическую картину: автор «Тихого Дона» с умиленными слезами слушает Ахмадулину, Окуджаву, Вознесенского, Евтушенко, пожимает заляпанную гипсом и глиной лапищу Эрнста Неизвестного, с задумчивым восторгом крутит седой ус перед картинами Олега Целкова, подписывает коллективное письмо в защиту советского джаза…

– Спасибо. Михал Александрович непременно сходит, послушает вас с удовольствием. Нельзя отрываться от молодежи, нельзя. Но пока тебе надо отсидеться… – ласково размышлял Шолохов. – У тебя вообще какие планы?

– Да вот на Кубу собираюсь.

– Это хорошо. Вот и отсидишься. А Михал Александрович на съезд партии собирается. Надо хорошенько долбануть по бюрократии, по гужеедам, по антисемитам. А заодно и нашу молодежь талантливую поддержать, защитить. Так что поезжай и не волнуйся – Михал Александрович нужное слово в твою защиту скажет.

Шолохов встал, давая понять, что наша беседа закончена, и крепко меня обнял на прощание.

Замечу, что я был гостем из дальних краев, но поесть мне никто не предложил. Несмотря на то что мне далеко не все понравилось ни в его доме, ни в нем самом, все-таки я ушел обнадеженным, окрыленным – сам Шолохов обещал защитить мой «Бабий Яр», выступить против бюрократов, шовинистов, антисемитов.

Приехав на Кубу, я рассказал об обещании Шолохова защитить «Бабий Яр» первому секретарю посольства СССР Алексееву – дону Алехандро, как звали его кубинцы. Алексеев, наверное чуть ли не единственный холостой дипломат Советского Союза, писавший «для себя» грустные, одинокие, так называемые упадочные стихи, когда-то пребывал в официальном статусе «журналиста-латиноамериканиста». Встретив молодого кубинского диссидента-аристократа Фиделя Кастро в Мексике, где тот собирал деньги на весьма авантюрное предприятие – вооруженную экспедицию на «Гранме», Алексеев чутьем неофициального профессионала понял, что у этого парня есть шанс. Алексеев сделал все, чтобы убедить Москву финансировать Фиделя, но Москва по старинке прежде всего запросила мнение кубинских коммунистов. Блас Рока и Анибаль Эскаланте, аппаратчики сталинской формации, ревниво характеризовали Фиделя как калифа на час, и «рука Москвы» отнюдь не подсадила его на борт «Гранмы». Но Фидель запомнил старания Алексеева, и условие установления дипломатических отношений с СССР было такое: одним из руководящих работников посольства должен быть не кто другой, как дон Алехандро. Впоследствии он был назначен послом.

Так вот именно этот профессионально прозорливый дон Алехандро, угощая меня в 1961 году индейкой, которую ему прислал «el caballo» (кличка Фиделя – Конь), расхохотался, когда я с восторгом рассказывал ему про мою поездку к Шолохову и про то, как он обещал защитить «Бабий Яр».

– И ты ему поверил?

Я всполошился:

– Не понимаю вас… Шолохов все-таки великий писатель.

– Вот именно – все-таки. – Алексеев оборвал разговор.

Я возвратился к себе в отель «Гавана либре» поздней ночью, и только я лег, как раздался телефонный звонок.