Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

Это был голос Алексеева – веселый, торжествующий.

– А ну-ка, camarada poeta, immediatamente a la embajada sovietica! [17]

– Что случилось? Нельзя ли завтра утром? – хотя и сонно, но испуганно спросил я: в моей советской голове немедленно запрыгали типичные для нашего воспитания мыслишки – кто и по какому поводу настучал на меня.

Алексеев полушутливо пригрозил:

– Я уже послал за тобой машину con un verdadero barbudo, armado hasta los dientes! [18]

В посольстве меня ждал дон Алехандро с запотевшей ледяной бутылкой водки в одной руке и с газетой «Правда» в другой.

– Ну, посмотри, какой тебе подарок преподнесла последняя почта, – сказал он, усмехаясь.

Я раскрыл газету и сразу наткнулся на речь Шолохова, произнесенную им на партийном съезде, ту самую речь, которую я так ждал. Никакой защиты «Бабьего Яра» там и в помине не было. Были грубые казарменные остроты, вместо обещанного удара по бюрократии и шовинизму – мелкое личностное хамство, и что самое отвратительное – он обрушился с издевательскими нападками на наше поэтическое поколение, высмеивая наши литературные вечера, ни на одном из которых не был, оскорбительно называя читателей кликушами. Я остолбенело выпустил газету из рук.

– Как же так, – пробормотал я. – Ведь мне показалось, он был таким искренним со мной… На самом деле, значит, он был неискренен?

– Почему же он обязательно был неискренен? – спросил дон Алехандро. – Только у него их навалом, искренностей, и все разные. Целый пульт, на котором много-много кнопок. Когда выгодно, он включает нужную ему искренность, а выключает ненужную.

Такова была теория кнопочной искренности, поведанная мне доном Алехандро в Гаване 1961 года, когда я перестал верить Шолохову, но верил Фиделю, тогда еще молодому и обаятельному.

В 1982 году я снимал на Красной площади эпизод фильма «Детский сад», где солдаты несли аквариумы с золотыми рыбками. Настроение у меня было паршивое. Настоящих золотых рыбок было мало, и к тому же они, бедные, одна за другой подыхали на глазах, не выдержав репетиций. Резервные рыбки, сделанные художником для второго плана из так называемой золотой бумаги, были ужасны и неснимабельны. Выворотив все карманы, я послал реквизитора с деньгами на Птичий рынок, отпустил группу на обед, а сам пошел в Кремль. Произошло забавное совпадение: именно в тот день, когда мы трудились на Красной площади, в Кремле мне должны были вручить орден Трудового Красного Знамени. Вручал заместитель Председателя Президиума Верховного Совета, азербайджанец, а вот фамилию, хоть убейте, забыл. Прикалывая орден к лацкану моего пиджака и приглашая в Азербайджан на охоту, он при неловком движении проколол мне насквозь пиджак, рубашку и достал до кожи. Было больновато. Так получилось, что в Кремле мне часто делали больно. Не только мне, конечно.

Призрак пыточной башни незримо гуляет по территории Кремля. Мне показалось однажды, что кремлевский зал превратился в пыточную башню: это когда после речи афганского ветерана Червонописского на голову Сахарова обрушился улюлюкающий вой части наших парламентариев.

Когда в 1983 году в Георгиевском зале мне вручали Государственную премию за поэму «Мама и нейтронная бомба», которую Главлит безуспешно пытался запретить, я не слышал никаких поздравлений – мои барабанные перепонки, казалось, разрывались от эха другого улюлюканья, которое сотрясало этот зал в марте 1963 года.

Передо мной получал премию архитектор за какой-то Дворец спорта. Он шел к трибуне почти на цыпочках и, поблагодарив партию и правительство, так же на цыпочках отправился на место.

– Он ходит на цыпочках, потому что боится, как бы его Дворец спорта не рассыпался, – зло пошутил Бондарчук. Однако после этой шутки он произнес почти такую же речь.

Ко мне подсел армянский писатель, попросил проверить уже написанный им текст речи.

– А зачем тебе это? – спросил я его.

– Но ведь так, наверное, полагается. Все что-то говорят, – смущенно сказал он.

Я сделал в его тексте некоторые поправки.

Наступила моя очередь. Я получил свою медаль и диплом и молча отправился на место. Мне не хотелось никого ни за что благодарить. И вдруг армянский писатель, пошедший вслед за мной, скомкал свой текст и сунул его в карман. Не произнесла традиционной благодарности и латышская художница. Все вдруг поняли, что можно и не благодарить. По пути на банкет ко мне подошел тогдашний министр культуры РСФСР Мелентьев (впоследствии, перед своим уходом, он не помог моей матери, старейшему газетному киоскеру страны, получить почетное звание) и зло прошипел: