Софья Агранович - Двойничество

Если в авантюрно-рыцарском романе, структура которого пародируется Сервантесом, рыцарь и его оруженосец являются субъектами сказочных приключений, то Дон Кихот и Санчо всегда сталкиваются с прозой жизни, с меркантильной и циничной современной действительностью. Смеховое безумие персонажей выступает как надежный барьер их бытовому падению. Карнавальное пародирование модели рыцарского романа не только развенчивает этот обветшалый концепт, но и увенчивает идею стойкости, верности идеалу среди грязи жизни. Если Дон Кихот защищает утопию "сверху", на уровне идей рыцарского благородства, бескорыстия и прямодушия, то Санчо делает это "снизу", опираясь на народное утопическое мировосприятие. Когда скучающие придворные герцога, желая позабавиться, решают устроить издевательский спектакль и разлучают на время Дон Кихота и Санчо, циничное развенчание героев помимо воли насмешников оборачивается их карнавальным увенчанием. Если Дон Кихота низвергают по правилам придворного этикета, желая выставить его шутом, то над Санчо проделывают площадную процедуру увенчания, осмеяния, развенчания и шутовского убиения "карнавального короля" (губернатора). Жестокость испанского общества и вверху, и внизу однородна, но и вверху, и внизу этой жестокости есть мощный противовес в виде утопического сознания. Неразлучность Дон Кихота и Санчо подчеркивает единую природу этого сознания: оба героя руководствуются в своем оведении не бытовой целесообразностью, а непреложной верой в победу мечты. Будучи подвергнутыми по отдельности шутовскому развенчанию и человеческому унижению как маргиналы с непомерными претензиями, оказавшись вместе, Дон Кихот и Санчо снова возрождаются и вновь в смеховых подвигах отстаивают свои идеалы.

В отличие от двойников-антагонистов, имеющих общие корни, персонажи карнавальных пар никогда не находятся в отношениях родства ( практически не бывают братьями) [47] Мотив невозможности родства комически обыгрывается в "Золотом теленке" И.Ильфа и Евг.Петрова. Плуты представляются "сыновьями лейтенанта Шмидта", чтобы скрыть свои мошеннические намерения. Наличие родства в глазах арбатовского начальника как бы придает маргиналам Бендеру и Шуре устойчивый статус. Однако неожиданное появление третьего "брата" Паниковского оборачивается для последнего плачевно. Это связано, на наш взгляд, с некоторым "перебором" в плутовстве. Плутовство эксплуатирует стереотипы сознания, а здесь вместо ожидаемой пары появляется тройка. , всегда имеют разный социальный статус, разное происхождение. Но членов карнавальной пары всегда объединяет общее пространство - особая лакуна между двумя мирами, в которой они существуют и вне которой просто немыслимы. В литературе нового времени эта лакуна - на грани историко-культурных эпох. Так, Дон Кихот и Санчо Панса действуют между народной патриархальной культурой и эстетизированной высокой культурой рыцарства - с одной стороны, и меркантильной жестокой цивилизацией 16-17 веков - с другой. Робинзон и Пятница существуют на необитаемом острове, который сам по себе является метафорой экспериментальности, условности отношений цивилизации и дикости. Обломов и Захар пребывают то в изолированной от мира квартире на Гороховой, то в воображаемой идиллической Обломовке, то на даче, то на Выборгской стороне под крылом вдовы Пшеницыной. Остап и Киса из "Двенадцати стульев" ищут счастья в шатком, иллюзорном пространстве позднего нэпа, где еще теплятся надежды на личный успех.

Наличие особого пространства, как бы отграниченного от остального мира, является важнейшим структурным признаком карнавальной пары как особого типа двойничества. Если такое пространство разрушается, исчезает и карнавальная пара. Нам кажется, что разрушением особого пространства можно объяснить "странное" исчезновение верного Савельича в последних главах "Капитанской дочки" Пушкина. Родители Гринева отпускают Машу Миронову в Петербург хлопотать за Петрушу только при одном условии: она должна взять с собой девку Палашку и Савельича. По дороге Савельич и Палашка словно растворяются, и в Петебург Маша является одна. Дело в том, что особое пограничное пространство между Оренбургом и Белогорской крепостью, в котором смещались привычные функции господина и слуги ( Машу Миронову и Палашку можно рассматривать как женский вариант этой модели), сменяет официальное однородное пространство Царского Села.